Ковид прошел. Последствия остались

Преобладающее чувство времен ковида (особенно первых семи-восьми месяцев) было — страх. Страх заразиться неведомой ранее болезнью, с которой еще не научились справляться, страх увидеть низкие показатели кислорода на пульсоксиметре (стоившем тогда немалых денег), страх попасть в больницу, страх попасть под ИВЛ (после чего выживали далеко не все)…

Опасности были совершенно реальными — мало у кого не заболели, а то и не умерли друзья или знакомые. И потому вводимые ограничения и запреты воспринимались как нечто неприятное, но необходимое — для снижения рисков. Но постепенно стала ощущаться или нелогичность, или несоразмерность многих запретов.

Требования носить маски (хоть и многократно выросшие в цене) были понятны — и не вызывали больших возражений.

А вот объявленные «нерабочие дни» на предприятиях и учреждениях (без компенсаций потерь и работникам, и работодателям) — очень даже вызывали.

Как и последовавшие запреты работать для кафе, баров и ресторанов — под предлогом защиты от распространения коронавирусной инфекции.

Это поставило немалую часть малого бизнеса на грань разорения — ведь опять же государство не собиралось ничего компенсировать. Разве что давало отсрочку (не освобождение, а только отсрочку) от платы за аренду и уплаты части налогов.

Еще больше вопросов вызвали другие запреты — например, требование «самоизоляции» для людей старше 60 лет. Как будто бы они были более опасны для других, чем более молодые. То есть логика властей была понятна — сократить контакты между людьми, но при этом работали продуктовые магазины и работал общественный транспорт, где этих контактов было куда больше, чем у пожилых людей на улице.

В этих же целях запретили посещать парки и скверы (а детские площадки огородили ленточками). Хотя и там опасность заразиться была точно меньше, чем в магазинах, банках или автобусах и метро. Но даже знаменитый музыкант Максим Леонидов попал в Петербурге под штраф за то, что пришел гулять с собакой в пустой Шуваловский парк, где на входе не было никаких «запрещающих» табличек. Наконец, со ссылками на опасность

Возник специфический правовой режим: по сути, все эти ограничения могли бы вводиться только во время чрезвычайного положения или как минимум — чрезвычайной ситуации. В то же время в большинстве регионов действовал лишь режим «повышенной готовности», который никаких ограничений прав граждан предусматривать не должен.

Мало кто тогда задумывался над тем, что в условиях «квазичрезвычайщины» власть присвоила себе множество прав, игнорируя связанные с ними обязанности. Установила множество запретов и ограничений, но отказалась компенсировать гражданам убытки (именно с этим был связан отказ от объявления чрезвычайной ситуации или карантина — в этом случае закон обязывал вводить компенсации).

Но в обществе, панически боявшемся ковида (и каждый день читавшем про новые и новые заражения и жертвы), непрекращающийся страх заставлял мириться с вводимыми запретами и приспосабливаться к ним. Привыкать жить в «реактивном» режиме — выполняя указания властей, которые знают, что делать, а если и перегибают палку, то ради нашей же пользы…

Эта жизнь, как ни парадоксально, оказалась для многих удобной и в чем-то даже комфортной — поскольку требовала только послушания и подчинения и, соответственно, избавляла от какой-либо ответственности и инициативы.

Не менее удобной она оказалась и для властей, понявших, что можно беспрепятственно ограничивать права граждан, не рискуя массовыми протестами.

Этот социально-политический эксперимент удался — и через несколько лет его решили повторить. Только уже в совершенно других условиях и с совершенно другим содержанием страха: реальный страх людей за свою жизнь заменили на во многом искусственно созданный страх за безопасность. Универсальное понятие, позволяющее оправдывать любые меры: всё для безопасности, всё ради безопасности, всё во имя безопасности…

Достаточно быстро ситуация обрела черты своего рода «квазивоенного положения»: когда власти сохранили за собой обязанности мирного времени, но ввели для граждан запреты и ограничения, почти как во время военное, и резко усилили контроль.

Де-факто ввели запрещенную Конституцией цензуру, и в массовом порядке начали блокировать информационные ресурсы, невзирая на конституционно установленную свободу информации. А затем — не только ресурсы, но и сами средства для свободной коммуникации. Обязали операторов отключать любую связь по «требованию органов безопасности», принятому по неизвестным для граждан основаниям и без права граждан предъявлять к операторам претензии из-за неудобств. Начали активно навязывать «национальный мессенджер», по мнению многих, не очень сохраняющий от властей тайну частной переписки и любой интернет-активности владельца. 

И все это, конечно же, ради безопасности. Не хотите, чтобы до вас долетели дроны или добрались террористы? Значит, сидите без связи. Тот простой факт, что в демократических странах, подвергающихся атакам, в том числе террористическим, никто не блокирует средства связи, игнорируется властями.

Ну а запрет на проведение митингов и пикетов в ряде регионов (в том числе, в Москве и Петербурге) сохранен до сих пор — под предлогом все той же опасности ковида, пандемия которого официально завершилась в 2023 году…

Недовольство всем этим (особенно блокировкой мобильной связи и «замедлением» средств коммуникации) в обществе, безусловно, присутствует. 

• Но, во-первых, оно касается лишь части граждан, хотя эта часть по мере расширения ограничений и блокировок становится все больше.
• Во-вторых, легальные каналы превращения этого недовольства в изменение политических решений заблокированы, потому что любая оппозиционная политическая деятельность или подвергается репрессиям, или может в любой момент им подвергнуться. А провластные каналы и пропагандисты непрерывно заняты прославлением новых и новых запретов и поношением всех, кто смеет быть недовольным. Небезызвестный Александр Дугин уже договорился до того, что мысль о жизни без государственного контроля над гражданами — «предательская» и «иноагентская».
• В третьих, большинство граждан, наученные горьким опытом последних лет, надеются как-то приспособиться. Перетерпеть. Переждать. Найти какие-то способы общаться и получать информацию.

На это большинство — на котором уже ставили эксперимент во время ковида — власти и рассчитывают.

Параллельно, как говорят, вырос спрос на пейджеры (правда, как им работать без пейджинговых компаний? Но такими темпами они могут снова появиться). А особо одаренные депутаты предлагают установить таксофоны. Знакомая уже сказала, что поищет в кладовке когда-то убранный туда факс — вдруг пригодится?

Да, мы читали у Стругацких про контрамоцию (движение во времени в обратную сторону). Но не предполагали лично ее увидеть.

Владимир Максимов