Если не назвать имена, люди погибают заново

К юбилею Юрия Алексеевича Дмитриева выходит книга «Сторож истории. Статьи и интервью 1991–2025», в которую составителем и редактором Натальей Деминой были включены статьи и интервью Дмитриева, а также различные материалы о нем.

Сборник лишен литературной декоративности: преобладают документы, интервью, сухие факты. И в этом его сила. Текст не пытается манипулировать эмоциями, повторяемость тем и мотивов местами ощущается, но и подчеркивает, что работа Дмитриева была постоянной, монотонной и требующей упрямства.

«Сторож истории» — название точное. Дмитриев действительно давно выступает в роли сторожа: человека, который стоит на границе между памятью и забвением. Книга эта — не только о прошлом, но и о настоящем. О том, возможно ли общество без честного разговора о собственных преступлениях, без покаяния за эти преступления. И о том, почему в XXI веке работа по восстановлению имен расстрелянных все еще может быть опасной. Это не просто юбилейное издание. Это свидетельство эпохи — и документ продолжающейся истории.

Он был дважды осужден и с 2018 года повторно находится в местах лишения свободы, став жертвой режима, который всегда хочет заставить замолчать неугодных ему — тех, кто жаждет правды и не боится ее обнародовать.

Дмитриев учился в Ленинградском медицинском училище Северо-Западного здравотдела, но не окончил его. Работал где придется: слесарем в банно-прачечном комбинате, начальником кочегарок в ЖЭКе, рабочим на слюдяном заводе, водил экскурсии по карельским лесам. В конце 1980-х, работая помощником депутата Верховного Совета СССР от Прионежского и Пряжинского районов Михаила Зенько, он столкнулся с тем, что позже определило всю его жизнь. Под Бесовцом, во время земляных работ в карьере, экскаваторщик наткнулся на человеческие останки. Это оказалось захоронение расстрелянных в 1937 году — история буквально вышла из-под земли.

После распада СССР и самороспуска КПСС Дмитриев стал помощником депутата Верховного Совета РСФСР Ивана Чухина, вошел в комиссию по расследованию деятельности компартии в Карелии и получил доступ к архивам бывшего КГБ. К тому моменту уже были обнаружены захоронения в карьере Сулажгорского кирпичного завода — одном из мест самых массовых казней в республике. Именно тогда началась его системная, многолетняя работа — восстановление полной картины репрессий в Карелии.

В июле 1997 года он обнаружил бывший расстрельный полигон НКВД — место массовых захоронений под Медвежьегорском, получившее название Сандармох. Собственно, и имя этому месту было дано самим Дмитриевым: «Сандармох» — это… мягко выражаясь, я придумал. Ну, не совсем придумал, а взял ближайший топоним. Потом, спустя некоторое время, провел лингвистическое расследование — что же это такое. «Саттари» — это «Захар». Захарий, Саттари — ну, по-фински, по-саамски. А «мох» значит «болото». «Захарово болото», если дословный перевод. Это урочище, то есть участок местности, заметно отличающийся от окружающего леса. Там, чуть ниже, действительно болото. Вот — «Саттари мох».

Во время раскопок Сандармоха участникам поисковой операции помогала Медвежьегорская администрация, предоставившая солдат для помощи. Поехавший на раскопки Дмитриев обнаружил там расстрельные рвы, возле которых убивали людей и в которые были сброшены их тела.

Сандармох — это лесная дорога, просека; по обеим сторонам ее находятся надгробия, памятники и мемориальные таблички. Здесь были расстреляны люди самых разных национальностей: белорусы, азербайджанцы, украинцы, поляки, грузины, чеченцы. 

Таким образом, Дмитриев обращался к представителям разных этнических групп, выдавал им списки убитых людей их национальности и призывал позаботиться о них, сохранить память.

«А Сандармох — это, во-первых, очень удобно. Показать, привезти, сказать: «Ребят, вы чего? Хуже, что ли? Эти поставили, эти поставили, эти поставили (мемориалы. — Ред.). Вы самые нищие, что ли?» Потом — в одиночку это дело сдвинуть трудно. Вот они и собираются, сплачиваются. Их объединяет это дело. Что они будут дальше делать, разбегутся или нет — ну, вряд ли они разбегутся, потому что их объединило дело. Если бы их объединила пьянка какая-то, про это можно было бы и забыть, когда голова перестанет болеть. А так их объединило дело. И, знаешь, у нас всегда все было мирно. Никогда никто никому плохого слова не сказал. Постоят у одного памятника, почтят память, подойдут к другому, отдадут дань уважения. Ну, у нас общее горе. Оно нас сюда привело. Общее. А все остальное — это уже так».

Центральная идея сборника — память как нравственный долг. Репрессии в Карелии показаны не как абстрактная «трагедия эпохи», а как системное уничтожение собственного общества. Через списки, деревни, конкретные фамилии проступает масштаб катастрофы. Дмитриев принципиально работал «по деревням», чтобы показать: из небольших поселений забирали каждого десятого или пятнадцатого. Террор имел свою географию и демографию.

Книга убеждает: если не назвать имена, люди погибают заново. А еще постоянно напоминает: память о 1937-м остается политическим вопросом. История не закрыта, она продолжает влиять на настоящее. В интервью 1997 года Дмитриев говорит: «Хотелось бы, чтобы именно президент от имени нынешней власти, правопреемницы той великой державы, которая существовала, принес покаяние. Хотелось бы, чтобы президент, как бывший секретарь обкома и член преступной, я считаю, организации — Коммунистической партии тогдашнего Советского Союза, — от имени всех бывших и, может быть, нынешних коммунистов покаялся за содеянное зло. Ведь здесь лежит, худо-бедно, от семи до девяти тысяч ни в чем не повинных людей».

Он сказал это в то время, когда, согласно опросу «Левада-центра»*, проведенному в 2023 году, 50 процентов россиян продолжают относиться к Сталину с уважением и не видят в нем преступника и убийцу — и это очень о многом говорит.

При всей серьезности и мрачности материалов книги о Дмитриеве один раз она заставляет улыбнуться. Речь идет о совершенно уморительном документальном рассказе Дмитриева под названием «Русский артикль», в котором он рассказывает, как научил группу иностранных родственников бывших узников ГУЛАГа совершенно необходимому в любой ситуации русскому слову. Мало того, что он написан живым и красивым языком — он невероятно легок и добр, в нем есть что-то довлатовское. И натыкается читатель на него ровно в середине книги, когда уже совсем поник от ужаса преступлений советской власти.

Последние несколько лет до ареста Юрий чувствовал, что ему грозит опасность, остерегался, что ему могут подкинуть наркотики или оружие. С 2008 года он проживал в Петрозаводске с приемной дочерью. 

В 2016 году Дмитриев был арестован по обвинению в изготовлении порнографических материалов. На его компьютере хранились фотографии его приемной дочери в обнаженном виде. Сам Юрий Дмитриев объясняет это так: они были сделаны с целью ведения «дневника здоровья», хранились исключительно на личном компьютере, в интернет не выкладывались, никуда не пересылались.

На заседании 22 июня приглашенный защитой эксперт, президент Национального института сексологии Лев Щеглов, заявил, что фигурирующие в процессе фотографии не могут считаться порнографическим материалом, и резко раскритиковал проведенную следствием экспертизу, назвав ее заключение «почти юмористическим документом». Согласно заключению специалистов центра психиатрии имени Сербского, фотографии тоже не были признаны порнографическими. Также Юрию Дмитриеву было предъявлено обвинение в хранении оружия: дома у него валялся ржавый обрез, который он притащил из леса.

Дело вызвало широкий общественный резонанс. Тогда в поддержку Дмитриева высказались самые разные люди, в числе которых писатели Борис Акунин*, Дмитрий Быков* и Людмила Улицкая*, музыканты Леонид Федоров и Борис Гребенщиков*, режиссер Андрей Звягинцев, актер Евгений Цыганов. Специальное обращение с требованием освободить Дмитриева подписали более 400 иностранных деятелей культуры, в том числе лауреат Нобелевской премии писатель Джон Кутзее. 5 апреля 2018 года судья Марина Носова вынесла Дмитриеву оправдательный приговор по статье об изготовлении порнографических материалов с несовершеннолетними, однако признала его виновным в незаконном хранении оружия, за что ему дали два года и шесть месяцев ограничения свободы. С учетом времени, проведенного Дмитриевым в СИЗО, он должен был выйти на свободу спустя три месяца.

13 апреля 2018 года прокуратура Петрозаводска обжаловала приговор в оправдательной части, заявив, что выводы суда не соответствуют фактическим обстоятельствам дела и что в ходе процесса были нарушены нормы уголовно-процессуального законодательства. Апелляцию рассматривал Верховный суд Карелии.

Против оправдательного приговора выступила и родная бабушка приемной дочери Дмитриева. С декабря 2017 года девочка, изъятая из семьи Дмитриева, жила с ней в деревне на севере Карелии, недалеко от Петрозаводска. В присутствии бабушки ее опросили психологи, и она дала показания против Дмитриева, а бабушка написала заявление в Следственный комитет РФ и позднее выступала в суде апелляционной инстанции. 14 июня 2018 года Верховный суд Карелии отменил оправдательный приговор.

Во втором уголовном деле против Дмитриева появилось новое обвинение по статье 132 УК РФ «Насильственные действия сексуального характера» в отношении малолетней приемной дочери, которая дала показания против него. Анатолий Разумов — исследователь истории репрессий, друг и коллега Дмитриева, убежден, что приемная дочь Дмитриева дала показания против него под давлением со стороны сотрудников полиции, органов безопасности и родной бабушки.

22 июля 2020 года Петрозаводский городской суд признал Дмитриева виновным и приговорил к 3,5 года колонии. При этом он был оправдан по статьям об изготовлении порнографии, развратных действиях и хранении оружия. Если бы не апелляция, учитывая дни, проведенные в СИЗО, Дмитриев должен был выйти на свободу уже в ноябре 2020 года.

Но 29 сентября Верховный суд Карелии увеличил срок с 3,5 до 13 лет. В ноябре Дмитриев подал кассационную жалобу, на что Петрозаводский городской суд продлил его содержание под стражей до конца февраля 2021 года. А потом ужесточил приговор еще сильнее — до 15 лет колонии строгого режима.

Читая обо всех этих событиях в книге, ты чувствуешь болезненный парадокс: исследователь сталинских репрессий сам оказывается под гнетом репрессий. Для многих сторонников Дмитриева его уголовное преследование стало символом давления на независимую историческую работу и на саму тему памяти о репрессиях. Так личная судьба историка продолжает ту самую линию, которую он изучал: государство и человек, власть и память.

* Минюст внес в реестр «иностранных агентов».