Возвращение имени

«7», «убит», «Политковс» — в первый вечер осколки того, что недавно было мемориальной табличкой, лежавшие у ободранной стены дома, были похожи то ли на плохой пазл, то ли на куски льда, из которых Каю в «Снежной королеве» надо было сложить слово «вечность». Сорванную неонацистами и явно тщательно раздробленную доску тут же сравнили с оборванными «Последними адресами». И потому что адрес действительно был последний, и потому что в паре метров, на фасаде того же дома, уже белело пятно поменьше — от сорванной таблички с именами репрессированных. И хотя уже на следующий день вокруг подъезда началась та же война за память, которая давно идет вокруг «Адреса», 

Спустя без малого месяц этой войны в одном из ближайших к горячей точке цветочных магазинов уже начали привыкать к ведущимся рядом боевым действиям. Когда, несмотря на минус двадцать, просишь розы без обертки, уточняют: «Вы к табличке, что ли? А, ну понятно». И даже знают исполнителя: говорят, что хотя ответственность за первый разбитый гранит взяли на себя неонацисты, весь этот месяц ежедневно и неутомимо временные таблички и букеты цветов срывает и уносит в ближайший мусорный бак Галина Шустова — та самая 69-летняя поклонница Кадырова и жилтоварищеской бюрократии, которую нашел и снял на видео один из активистов.

Спустя 20 лет она вдруг решила оспорить звучавшую все эти годы во всех СМИ формулу «в подъезде собственного дома»: «Это мой дом! — кричит на видео пенсионерка. — Я собственница, и я не разрешала!» И вообще, мемориальная табличка ей, оказывается, мешала всегда, с самого дня своего здесь появления. И когда она произносит это на видео, создается полное ощущение, что до фразы «спасибо нашим мальчикам» ей, в общем, недалеко.

Война за память на Лесной, 8, началась с того, что в ответ на разбитие таблички москвичи принесли к подъезду цветы и лампады, потом повесили пластиковую временную копию, а когда все это исчезло, снова принесли цветы и снова повесили временный знак. Потом опять. И еще раз. А потом изменили надпись — вместо «здесь убита» написали «здесь неонацистами была уничтожена мемориальная доска». В конце концов на стене вместо таблички появился граффити-трафарет.

Наци, надо отдать им должное, отвечают быстро, и без скорости и наблюдательности местной жительницы им явно не обойтись. Это трогательное волонтерство, наверно, сильно облегчило работу участникам NS/WP* — все-таки холодно ведь скинхедам в морозы. С каждым днем граффити мутнеет — то ли от погоды, то ли от попыток его отмыть, но возможностей и средств московской пенсионерки для окончательной победы над текстом явно не хватает.

Так что состав исполнителей — по крайней мере социальный — большой тайны из себя не представлял уже на третий день. Гораздо интереснее было поискать ответ на другой вопрос: почему именно сейчас?

Фаталисты скажут, что возвращение имени Политковской в новостные ленты в теперешних обстоятельствах было неизбежно. Имеющие представление о неонацистской тусовке объяснят это недавним выходом на свободу Евгении Хасис (многие, правда, в ответ усомнятся, что это имя до сих пор является для неонаци сколько-нибудь значимым символом). 

И не в одном из своих отдаленных регионов, а со страной, к которой Политковская к тому же имела родственное отношение (ее девичья фамилия, как известно, — Мазепа).

Когда и возвращаться, как не теперь, когда изо дня в день пытается куда-то вернуться вся страна, когда совещания и конференции с обсуждением планов на будущее называются «Вперед в прошлое!». Когда, как не теперь, когда вернулись все темы Политковской — от военных преступлений, терактов, пыток над пленными до проблем беженцев, полного бесправия политзеков и всех возможных ЧП. С той, правда, разницей, что вся Россия теперь стала Чечней.

Кроме постоянно возвращаемой на свое место таблички, кроме несмываемой надписи на облезлой стене подъезда, в последнее время то тут, то там, то на водосточных трубах, то на дверях метро стали появляться стикеры с цветком и надписью по кругу: «Помним Политковскую». И вот парадокс: те, кто печатает эти стикеры, помнить Политковскую не могут чисто физически. Сохранять о ней реальную память может Николай Рыбаков, одним из первых заметивший, что табличку разбили, и повесивший одну из временных досок. Но те, кто следит за сохранностью мемориала регулярно, не могут помнить Политковскую. Просто потому, что родились они либо после, либо незадолго до ее убийства. К 2006 году им было максимум по шесть, семь, 10 лет, и все-таки они уверены в используемой терминологии: они ее помнят.

При этом, когда начинаешь расспрашивать, что именно они имеют в виду и что для них значит это имя, выясняется, что память их довольно отрывочна: Чечня, «Норд-Ост», интервью с Кадыровым, беженцы — они перечисляют узловые этапы того, что в memory studies называется мемориальным каноном. В этом смысле очень характерно и изменение текста на временной табличке: если раньше было принципиально важно напомнить о том, что Политковская была именно убита, то теперь, когда и убийство, и ненайденный заказчик, и просроченный срок давности преступления стали неотъемлемой частью мемориального канона (об этом знают все, кто знает имя Политковской), принципиально важно стало зафиксировать в памяти людей тот факт, что ее имя не дает покоя ее врагам даже спустя 20 лет после ее смерти.

Иначе говоря, всё, что вспоминают о ней те, кто заботится о мемориале, — это, конечно, не личная память, это почитание символа, хотя и очень горячее, и абсолютно искренне. Это воспроизведение победившего нарратива о человеке: хотя при жизни ее упрекали и в излишней эмоциональности, и в излишней сосредоточенности на войне и чужой боли, спустя 20 лет стало понятно, что победили не претензии к ее работе, а то, что она, несмотря на них, смогла реально сделать.

Спустя 20 лет стало понятно, что ее сосредоточенность была абсолютно обоснована: то, с чего начинал Путин, против политики которого она так протестовала, за 20 лет не только не закончилось, но возросло многократно. С чего он начинал — к тому и вернулся, тем и заканчивает, и вместе с ним заканчивается страна, которую Политковская в заголовке одной из книг назвала Путинской Россией.

Еще и поэтому, кстати, возвращение ее имени в ежедневную повестку оказалось таким закономерным: во время больших данных и глобальных катастроф, когда все сливается в массу, толпу, статистику, категоризацию, классификацию на своих и чужих, уехавших и оставшихся, сидящих и сажающих, живых и мертвых — во время тотальной таксономии именно подход Политковской, индивидуальный, глубоко личный, подразумевающий разговор глаза в глаза, кажется по-настоящему живым и единственно рабочим.

На фоне всего этого естественно, что лишнее напоминание о ней смотрится очень неудобно. Еще неудобнее оно смотрится на фоне общей государственной тяги к новым территориям, на фоне массового называния улиц, школ и парт, даже церковных колоколен именами свошников, на фоне установки им памятников. Может быть, у верхних эшелонов власти и нет образа будущего ни для себя, ни для страны, зато они прекрасно знают, как застолбить за собой память о настоящем: все это расставление флажков-имен есть не что иное, как забота о том, как будут помнить их самих. В этом смысле мемориал Политковской, даже не имеющей отношения к 2022 году, — слишком заметное пятно на будущей памяти.

Но вот в чем проблема: попытка стереть память о ней приводит к обратному эффекту — память не стирается, она актуализируется. Вандалы так активно попытались забыть Политковскую, что вместо акции забвения провели что-то вроде мемориальского** «Возвращения имен»: заставили вспомнить о Политковской даже тех, кто физически не мог этого сделать, провели прямую аналогию между нулевыми и двадцатыми — и теперь она является полноправным участником и знаком не только всего, что было связано со второй Чеченской войной, но и того, что связано с происходящим.

Больше того: у сорванной таблички и всего, что после этого началось и продолжается, оказалось еще две важнейших для сегодняшнего дня функции. Первую косвенно описал в одной из статей Алексей Семенов-Труайя, публикующий в «Новой» большой цикл, целиком посвященный memory studies. Он пишет: «Представьте: вы бросаете магнит в коробку с железными опилками. Они мгновенно выстраиваются вдоль невидимых силовых линий. Казалось бы, хаос. Но стоит появиться силе, как возникает структура. Точно так же работает поле памяти». 

А вторая функция у этого события — в том, что срывание и возвращение таблички стало очередной новой формой протеста. В февральской России, где привычный — уличный, митинговый — протест оказался полностью перекрыт, сразу стали быстро формироваться потрясающе креативные новые его формы. И если, допустим, одежда в цветах украинского флага или наклеивание ценников в магазине оказалось не менее или даже более опасным, чем одиночный пикет, то последствия пения протестных песен в переходах или написания цитат из антивоенных стихов на стенах домов, или аплодисментов в правильных местах в театре, или покрашенных в траурный черный цвет ногтей, или посещения похорон Навального и многого-многого другого, — последствия всего этого непредсказуемы, но все-таки терпимы. Способом протеста стало то, что для этих целей было обычно непригодно, включая и борьбу за мемориал Политковской.

И если поболтать с цветочниками из магазинов поблизости, они скажут, что приходят к ним и покупают у них цветы даже те, кто узнал о случившемся совсем случайно. И когда вы купите у них пару роз и попросите не заворачивать, потому что ведь все равно их тут же выкинут, они ответят: «Подождите. Вот встанет все на свои места, пройдет время, и ваши герои вернутся. Туда вернутся, где им и положено быть».

Когда-то, конечно, вернутся, а пока каждый, даже самый холодный день здесь появляются цветы: их уносят — они появляются, их выбрасывают — они оказываются здесь снова. Цветы стали знаком протеста против смерти тогда, когда букетами впервые завалили весь тротуар перед этими дверями, и тогда, когда под окнами редакции «Новой газеты» появился сад. Теперь цветы стали знаком протеста против забвения, протестом против смерти памяти.

* Организация признана экстремистской и запрещена в России.

** Минюст считает «Мемориал» «иноагентом».