Пир духа Женевы

«А в том разгадка, что «белую сирень», составную часть «духа Женевы», не следует ничем заменять, ни «жасмином», ни «шипром», ни «ландышем». «В мире компонентов нет эквивалентов», как говорили старые алхимики, а они-то знали, что говорили».
Венедикт Ерофеев. «Москва — Петушки». 1969

Овации стоя (standing ovation), они же на старом советском сленге «бурные продолжительные аплодисменты, все встают» — так встретили на Мюнхенской конференции — 2026 речь госсекретаря США Марко Рубио, который обозначил единство США и Европы, заметив, что «мы (американцы. — А. К.) навсегда останемся детьми Европы».

«Глупая» идея

Отрезвление пришло позже, когда, отойдя от эмоционального эффекта, наблюдатели стали анализировать речь и последующую логистику госсекретаря. И не могли не обратить внимание на идеологический акцент — из Мюнхена Рубио отправился в Словакию и Венгрию, «анфан террибли» Европы, исповедующие ультраправый европеизм, близкий к философии MAGA. «Дух Мюнхена», заданный госсекретарем, сводился к печальной констатации: после Второй мировой войны эйфория победы и восстановления Европы привела к опасному, с точки зрения Рубио, заблуждению: «К мысли, что каждая страна теперь станет либеральной демократией, что связи, создаваемые торговлей и коммерцией, заменят национальную идентичность, что основанный на правилах глобальный порядок — избитый термин — вытеснит национальные интересы и что мы будем жить в мире без границ, где каждый станет гражданином мира».

Что же в этом заблуждении опасного? Это были цели цивилизации — прекратить войны и смертоубийства, обеспечить кантовский «вечный мир» и преобладание «сладостной коммерции», о которой писал отнюдь не Фукуяма, а еще Монтескье; способствовать защищенности прав человека — не оставляя этого человека равнодушием, двигаться к принятию гуманистических ценностей, признанных универсальными в международно-правовых документах. Послевоенный миропорядок, державшийся на балансе сил, но и на признании границ (спустя три десятилетия после окончания Второй мировой), в своем экономическом, политическом, правовом изводах распространился на большие территории после 1989–1991 годов. Благодаря чему, среди прочего, исчез страх ядерной войны.

Надо признать, это была блистательная спичрайтерская работа (как риторически, так и содержательно), создавшая впечатление сохранения трансатлантического сотрудничества, в том числе в мировоззренческом и военном смыслах. Кто же в зале гостиницы Bayerischer Hof не тоскует по старой Европе? Но вернуть ее с учетом мировых трендов, в том числе демографических (миграция), и фронтального наступления правопопулистской повестки, в сущности, разделяемой Кремлем, — еще большая утопия, чем строительство универсальной либеральной «глобалистской» демократии.

В более предметном виде философия строительства (пост)нового мирового (бес)порядка предстала в файлах Эпштейна: советник Трампа образца первого срока Бэннон писал хозяину порнографического архипелага: «Свергнем Франциска». То есть слишком левого по взглядам папу римского. Враги были перечислены следующим образом: «Клинтоны, Си, Франциск, ЕС».

О России Рубио ничего толком не сказал, как если бы она не имела отношения к архитектуре мирового беспорядка и к «защите общей (для США и Европы. — А. К.) цивилизации». РФ упоминалась в аспекте переговоров: хорошая новость — набор спорных пунктов сузился, плохая — именно эти пункты и являются самыми проблемными. Уиткофф и Кушнер летят в Женеву, чтобы участвовать в новом раунде переговоров. «Дух Мюнхена» перемещается к «духу Женевы». Точнее, к ее измученному неуспокоенному призраку.

«Дух» или «понимания»?

Женева — это уже ближе к классической дипломатии. Это должно напоминать об успешных и неудачных, но привычных переговорных процессах. Вьетнамская война была остановлена в Париже. Первая (сорвавшаяся) оттепель на переговорах четырех держав — СССР, США, Британии, Франции — состоялась в 1955 году именно в Женеве, откуда и выражение «дух Женевы». В окрестностях Женевы в 1982-м два дипломата — Пол Нитце и Юлий Квицинский, — затерявшись в идиллических пейзажах коммуны Во у местечка Сен-Серг, вырабатывали компромиссную формулу сокращения ракет средней и меньшей дальности. Правда, не были поняты своими правительствами, зато технология разговора вошла в историю как «блуждание в лесу». 

Можно еще вспомнить «дух Кэмп-Дэвида», скромной (на фоне наших отечественных) загородной резиденции президентов США. «Дух» относился и к давним встречам Картера — Бегина — Садата, и к недавним американо-японско-корейским разговорам. Но и к событиям 34-летней давности. Тогда Борис Ельцин и Джордж Буш-старший зафиксировали в Кэмп-Дэвидской декларации: США и РФ «не рассматривают друг друга как потенциальных противников». Пятый пункт подтверждал: стороны будут предпринимать «усилия для распространения наших общих ценностей и идеалов демократии, верховенства закона, соблюдения прав человека, включая права национальных меньшинств, уважение государственных границ и мирные изменения на земном шаре». Констатировалось в то время очевидное — «новая эра» в отношениях. А до этого был еще «дух Рейкьявика» — после встречи Рональда Рейгана и Михаила Горбачева в Исландии в ноябре 1985 года, когда появилась надежда на открытие эры новой разрядки.

Словом, парфюмерный магазин с широким ассортиментом.

Тоже глупые, наивные идеи? Чем же они были так плохи?

Потом возник «дух Анкориджа», где Русью, то есть старой аляскинской колонией, пахнет. Этот «дух» отличается так и остающимися загадочными «пониманиями». Слово года, чья семантика, не говоря уже о конкретном содержании, остаются большим государственным секретом.

И вот теперь — Женева. Новый «дух» или призрак — в смысле призрачности надежд?

Приглашение на прогулку в лесу

Свидетель Женевы-1955 Илья Эренбург писал о том времени: «Мы все искали язык мира». Это предполагало добрую волю, стремление не обидеть противоположную сторону при очень небольшой практической повестке для согласия и сотрудничества. Что сильно сужало возможности переплавить атмосферу и тот самый «дух» в практические договоренности. «Он был хорошим духом, но духу нужно тело, и вежливость не могла заменить соглашение хотя бы по одному второстепенному вопросу». Никто ни о чем не договорился. В том числе — на последовавшей встрече министров иностранных дел. «Год спустя, — завершал Эренбург этот фрагмент книги «Люди, годы, жизнь», — события в Венгрии всё перечеркнули».

В 1953 году он писал Дуайту Эйзенхауэру о необходимости поймать момент возможных изменений в Советском Союзе после смерти Сталина. Он надеялся на естественную прагматическую, «спонтанную и здоровую» эволюцию советского режима. Черчилль предлагал конференцию на манер потсдамской: «Возможно, случится и так, что не будет достигнуто ни единого соглашения, <…> но при этом у собравшихся может создаться такое общее для всех ощущение, что они смогут сделать что-нибудь более полезное, чем разорвать человеческую расу, включая самих себя, на мелкие кусочки».

Впрочем, как отмечал Генри Киссинджер в книге «Дипломатия», к тому времени обе стороны смирились с тем, что мир разделяется на зоны влияния, а потому «по мере консолидации американского и советского блоков в Европе говорить постепенно становилось не о чем». Тем не менее «главным результатом встречи была демонстрация психологической необходимости передышки для демократических стран после десятилетия конфронтации», появилась и «иллюзия надежды, что давно предсказанная трансформация советской системы уже началась».

Киссинджер считал, что «дух Женевы» снизил бдительность Запада, а в результате стал отправной точкой для более вольготного поведения Советов, что стало причиной сразу нескольких кризисов — ближневосточного, продолжения берлинского, а затем и карибского. Не говоря уже о подавлении венгерского восстания в 1956-м. Но правда состоит в том, что советский режим действительно менялся, несмотря на все противоречия и колебания генеральной линии вкупе с эскападами Никита Хрущева. Февраль 1956-го — это XX съезд. А карибский кризис совпал с публикацией «Одного дня Ивана Денисовича». 

«Дух Женевы», возможно, и породил самоуспокоение Запада (о котором и говорил Рубио) и кризисы. Но и движение к разрядке шло именно через кризисы — в режиме отрезвления горячих голов и порождения чувства ответственности за жизнь на земле, как бы пафосно это ни звучало.

* * *

Дает ли сама география нового этапа предпереговоров по Украине повод для надежды на мир? Символическим образом — да. Emotio ожидает прорыва, ratio напоминает о несдвигаемых точках несогласия. Выборы президента в Украине возможны только в ходе перемирия. Против перемирия категорически выступает Кремль. Гарантии безопасности Украине, которые предлагает Европа, не устраивают Москву. Идея передачи Донбасса России не устраивает Украину. Что уже говорить о «первопричинах» конфликта, которые только усугубились — НАТО стало ближе к воображаемым «воротам», Украина обрела целиком европейскую идентичность. А уж представить, что кто-то из украинской делегации совершит прогулку в лесу по направлению к деревеньке Сен-Серг с Мединским, решительно невозможно. Не тот уровень отношений и доверия. И еще долго будет не тем.

* Внесен властями РФ в реестр «иноаогентов»