«Мам, я же все равно твой сын. Я умер, но я твой сын»

Новокузнецк — второй по численности населения город в Кузбассе, уступает только областному центру — Кемерово. Город живет за счет металлургических заводов и угольной промышленности. Это и чувствуется: тяжелый воздух встречает еще на перроне. Не просто уголь, не смог, сжимающий легкие на вдохе. Угольная пыль, которая оседает на подоконниках и в горле. К ней привыкаешь день на второй.

Вот так же, где-то в горле, оседает тяжесть от рассказов об умерших детях. Умерших не из-за трагической случайности. Не из-за стечения обстоятельств. А из-за того, что люди годами здесь работают на износ.

И живут так же.

«Мы назвали его… Я не помню как»

Кузбасский мороз под минус тридцать обжигает нос. Серое-серое небо и метровые сугробы снега. Столь же серые. Здесь непросто работать журналисту из Москвы: «Вы хотите услышать то, что хотите», «Вы наших врачей гнобить приехали», «Вы должны были узнать, хотим ли мы, чтобы вы приехали, а потом уже приезжать. Это Кузбасс». Эти формулировки я слышала и раньше, приезжая работать в регион. И понимаю, это злость на Москву — за высокомерный взгляд со своей колокольни, за поиск одного виноватого. Найти одного проще, чем разобраться, почему он оказался этим «одним».

…Когда закончились январские праздники, по телеграм-каналам разлетелась новость: девять младенцев умерли в роддоме Новокузнецка. Умерли, пока страна гуляла, отсыпалась.

Женщины, которые лежали там в это время, рассказали, что примерно в эти дни в роддоме прекратили принимать новых рожениц — из-за вспышки тяжелой инфекции. Что за инфекция — неясно. Заболели несколько сотрудников из младшего медперсонала и главврач. По официальным данным, они сидели дома с первого дня, как появились признаки болезни. Но рожавшие в эти дни женщины, с которыми я общалась, рассказывали мне, что заболевшие акушерки не ушли на карантин сразу же, их видели на работе. Только надели медицинские маски.

«Пропустишь день-два, возьмешь больничный — вычтут из зарплаты за рабочие часы. Девчонки боятся прогуливать, денег и так нет, платят максимум 27–30 тысяч рублей. Только на еду. Девочки [роженицы] это понимали, не злились», — вспомнит потом в разговоре со мной бывшая сотрудница новокузнецкого роддома Наталья (имя изменено. — Ред.).

Но девчонки-роженицы всё понимали, пока их дети были живы.

Соня — девушка с длинными черными волосами, мама одного из погибших младенцев, мальчика — почти весь наш разговор за квадратным маленьким столиком на кухне смотрит в окно. Стены вокруг нас — в иконках. Рамочка к рамочке, пустых мест почти нет.

Я дальше сон «веду»: представляю, как он ходит на ходунках, как разглядывает картины у нас в квартире. Как я мучаюсь с ним и злюсь, страшно злюсь, что он капризничает, потому что животик ноет, а он орет как резаный. Мне его папе котлет с картошкой нужно нажарить, а я не успеваю, бешусь. И я ему сказать хочу, но не говорю почему-то: «Родной мой, я не на тебя злюсь. Я просто устала очень…»

Я понимаю, что Соня говорит не со мной.

Она пыталась забеременеть на протяжении последних четырех лет. С анализами все будто бы было в порядке. Вдвоем с мужем носились по врачам и слышали один ответ: «Вам забеременеть можно, но это сложно». Годы ожидания выстроились в замкнутый круг. Каждое воскресенье — церковь. Каждые месяца два — новая гадалка или ясновидящая.

До одного утра.

Это был морозный декабрьский день. Соня со свекровью, Валентиной Ивановной, лепили пельмени. Дома, в тепле. Краем уха слушали «Служебный роман» по телевизору: секретарша Верочка учила Людмилу Прокофьевну Калугину, как быть красивой женщиной. Было хорошо и спокойно. Хохотали с Валентиной Ивановной, что лепят пельмени, «словно слон с Моськой». Валентина Ивановна — маленькая, худенькая женщина. Соня тоже никогда не была полненькой, но, говорит, сын постарался, чтобы она ни в один свитер не влезла и все стало «на полпузика», так что ей пришлось носить все папино.

Соня потянулась за еще одной пачкой муки к верхнему шкафчику… И «выключили» воздух.

Потемнело в глазах, затошнило. Соня начала терять равновесие, опрокинула муку на пол, а свекровь, такая маленькая и будто бы слабая, каким-то чудом подхватила невестку. Вызвала скорую. Соню положили в роддом «на сохранение». Сказали: видимо, просто скакнуло давление. В роддоме измерили уровень сахара, сатурацию, решили оставить девушку на несколько дней. И вроде все было хорошо: акушерки квохтали вокруг, словно курочки-наседки. Водички? Давайте два стакана! Нет, три! Зябко? Пледик! Даже если еще не замерзла, пусть на всякий случай рядом с тобой лежит.

Тогда Соню как-то даже и не смущало, что по отделению бегали две или три акушерки в медицинских масках. Может быть, у них так положено… Но тогда почему в масках не все, а только две или три? Ей было не до этих раздумий.

Все было хорошо, пока Соня не начала рожать. ПДР [предполагаемая дата родов] стояла на середину января. Но схватки начались 24 декабря. «Акушерки немножко ласково называли, немножко кричали: «Зайчик, котик, старайся, не ори как резаная». Но я особо не помню. На низ живота давили, больно было, но я так понимаю, много кому так давят, — вспоминает Соня. — Сын родился живым. Я услышала, как он закричал, и выдохнула».

О «выдавливании» детей, то есть о запрещенном в европейских странах, США и России (с 1992 года) приеме Кристеллера, мне расскажут и другие девушки, рожавшие в новокузнецком роддоме. Врач надавливает на живот в момент, когда ослабевают потуги, — предполагается, что ребенок так родится быстрее. Но такой метод может привести к тяжелым травмам у малыша, пострадать могут и внутренние органы мамы, вплоть до разрыва матки.

Ребенка у Сони забрали сразу — «для наблюдения». Соня не спорила. Забрали — вернут. Думала, что новогоднюю ночь встретит одна, но с тазиком оливье от свекрови, завернутым в фольгу, ко входу в роддом пришел муж. Пили апельсиновый сок. Соня говорит: «Я еще не кормила сына, но мне все равно было страшно шампанское пить: вдруг потом отразится как-то? Страшно хотелось, но я паранойная мама», — тут она чуть улыбается, впервые.

— Мы все время спрашивали с мужем у врачей: когда нам принесут? Когда покажут? Сына, — Соня каждый раз чуть замолкает на моменте, когда, казалось бы, вот-вот и назовет его имя. — А нам врачи отвечают: «Позже, наблюдаем».

О том, что малыш умер, Соня узнала уже после Нового года. Врачи подробно не объясняли. Умер, не справился. Что-то сказали про внутриутробную инфекцию. «Я даже не поняла, что все закончилось. Подумала: у него нашли инфекцию, его надо лечить, меня надо лечить. Он же от меня ее получил, получается. Как я могла своему сыну такую дрянь передать…»

Она замолкает. Снова смотрит в окно.

Я осторожно спрашиваю, понимая неловкость вопроса:

— Вы его как-то назвали?

Соня резко отвечает:

— Что вы… не думайте, не переживайте, что… Назвали… — она запинается. — Я не помню. Вот теперь на памятнике будет написано. Уже заказали, написали. Муж мне напоминает, он зовет сына по имени. А я не помню.

«Можно быть озлобленной на мир, но не на детей»

Четырехэтажное здание Новокузнецкого роддома № 1 — кирпичное, старое, ни разу не видевшее капитального ремонта. Серое. Без надписи, что это родильный дом, можно было бы подумать, что тут завод. На каждой буковке из трех слов вывески «Клинический родильный дом» — маленький снежный сугроб. Вечером в палатах, где еще месяц назад были слышны детские крики, темно и тихо.

Черные окна роддома страшнее любой заброшки.

Рядом прогуливается пожилая женщина с йорком в комбинезончике и с бантиком. Сама она тоже в комбинезончике и шапке-ушанке. С двумя лыжными палками в руках. Она замечает, как я засматриваюсь на здание роддома, и говорит мне (что неожиданно, поскольку поговорить с прохожими в Новокузнецке не так просто, многие отказываются): «Ужас какой, правда? А казалось бы, нормальный роддом, хорошие врачи работают. Сейчас чего только не начитаешься…» — «Хороший?» — переспрашиваю у нее. «У меня здесь невестка рожала 11 лет назад. И подруга близкая работала».

Мою случайную знакомую-прохожую зовут Нина Андреевна. Сама она больше 30 лет проработала на производстве Западно-Сибирского металлургического комбината. Главного завода города и одного из крупнейших металлургических комбинатов России. Почти каждый новокузнечанин связан с этим заводом: либо сам работал там, либо кто-то из родственников.

Моя подруга Света [имя условное, поскольку Нина Андреевна произносит имя подруги очень тихо] работала акушеркой здесь несколько лет. Но вот как она любила свою работу… Все время рассказывала про девочек, про пацанов, какие богатыри рождались. И никогда не платили тут много. Даже «мало» не платили. Это меньше, чем мало, было. Тысяч на пять больше пенсии, которую она сейчас получает. Тысяч двадцать. Тем, у кого стаж больше 20 лет, платили в то время тысяч тридцать, наверное, но точно не больше… Но когда ты любишь детей, когда ты любишь людей, тебя на них хватает и забесплатно. Устала, но такие везде сейчас зарплаты… Можно быть озлобленной на мир, на всех вокруг, но не на детей.

Нина Андреевна еще немного говорит про то, что «и в говне можно работать добросовестно». И каждые несколько минут повторяет: «Господи, спаси и сохрани деток».

За январские праздники в роддоме погибли девять малышей. Но всего за эти дни в отделение реанимации и отделение интенсивной терапии попали 32 ребенка. 17 — с признаками той самой тяжелой инфекции. Среди них были и те, кто погиб уже позже введения карантина. То есть девять погибших младенцев — это неполная, излишне оптимистичная статистика ужаса.

В начале декабря в роддом попала 38-летняя Венера. Как писала Baza, у нее преждевременно отошли воды, на совсем раннем сроке. Венере сделали кесарево сечение. В ходе которого удалили матку — из-за того, что к ней приросла плацента.

Мальчик родился весом 1,5 килограмма. Он сразу попал в реанимацию. Ребенку с каждым днем становилось хуже и хуже. Вздулся животик, понадобилась вентиляция легких. Ручки и ножки почернели. Открылось кишечное кровотечение. В анализах малыша была обнаружена бактерия Serratia, которая может вызывать в организме человека гнойное воспаление различной локализации.

Малыш умер 22 января. Десятый малыш.

«Я приехала в роддом с сильными отеками на ногах, — рассказывает Арина. — Моя врач-акушер в поликлинике посоветовала лечь в роддом понаблюдаться. Я там и родила. Врач сказал, что ребенок немножко заболел, когда родился. Я спрашиваю: «Чем заболел?» Объясняют что-то непонятное. Лечили-лечили его несколько дней, и он умер. Как сказала врач, у него что-то произошло с давлением, начали реанимационные мероприятия. В итоге сердце остановилось. Но у меня на руках заключение патологоанатома, где написано, что причина смерти — не сердце. Хочу сказать, что дородовое отделение патологии, где я лежала, великолепное. Санитарки замечательные. Родовое отделение в целом тоже ничего: где-то нагрубили, где-то погладили по голове. А послеродовое отделение, третий этаж, где делают и кесарево, — это кошмар. Мягко сказать, я бы никому в жизни не посоветовала — ни другу, ни врагу — оказаться на третьем этаже. Медсестры колют уколы без перчаток. Попросишь у них таблетку, свечку — никогда ничего не принесут».

Другая девушка, Алена, попала в роддом в декабре на седьмом месяце беременности. Врачи особенно не подготавливали ее к родам. Не верили, что она вот-вот родит, хотя уже были потуги. Как Алена сама вспоминает: «Врача рядом не было. А медсестра еле успела подхватить ребенка. Я рожала стоя».

Алене сказали, что у ее новорожденной девочки обнаружена инфекция, необходимы антибиотики. Всего на несколько дней. Перед Новым годом Алену выписали из роддома, а малышка осталась там. И тут в роддоме ввели карантин. Мать больше не могла попасть внутрь к своему ребенку. 10 января родители узнали, что девочке поставили зонд. На следующее утро отец позвонил в роддом спросить о дочке, и ему ответили: «Все хорошо, не переживайте». А вечером позвонили уже ему: «Ваша дочь умерла. Мгновенно. Инфекция».

«В роддом идет тот, кто хочет помогать. А потом его ломают»

После того как роддом № 1 закрыли, рожениц 500-тысячного Новокузнецка стали направлять в роддом № 2 при Новокузнецкой городской клинической больнице № 1 имени Г.П. Курбатова. Второй роддом находится в 13 километрах от закрытого первого. И даже со стороны выглядит более ухоженно. Конечно, направляют рожать теперь не только туда, но это единственный роддом, оставшийся в самом городе.

Мы встречаемся недалеко от второго роддома с Натальей, бывшей акушеркой первого. Она рассказывает, что ушла с прошлого места работы «из-за личного конфликта».

Вообще Наталья неохотно согласилась встретиться и поговорить со мной. Она заранее сказала, что готова на этот разговор только потому, что ее очень попросила родственница, рожавшая в первом роддоме.

Садится. Не оглядывается, но внимательно смотрит в сторону входа в роддом. Наш с ней разговор длится минут пятнадцать.

Банку все равно, что у тебя температура и кашель, а ты с детьми работаешь, с беременными. Это даже смешно. Банку нужно платить.

Наталья говорит, зимой всегда болели и врачи, и беременные: «Кашель, сопли, вечно кто-то чихнет, кто в маске, кто — без. Маски, по правилам, нужно менять каждые два часа. А у тебя одна на всю смену. Замоталась, не поменяла. Вы говорите: санитарные нормы. Но санитарные нормы есть, когда есть люди, у которых есть силы их соблюдать. А у нас врачей нет. Когда ты одна на дежурстве, ты не ела, не пила, не присела, а у тебя рожают, кричат, теряют сознание. И ты думаешь только о том, чтобы везде успеть. Я видела, как замечательные акушерки всего за год-два становились каменными. Или уходили. Приходили новые — и по кругу. И понимаете, никто ведь не спрашивал, что с ними происходит. Погибли дети — это страшно. Но о том, что довело роддом до такого состояния, никто не думает. Они [акушерки, санитарки, врачи] теперь все обвиняемые».

По словам Натальи, в роддоме № 2 совсем другие условия и стерильная чистота. Но подробно говорить про это место она не хочет. Только вспоминает, что в регионе была и хуже ситуация с роддомами — в 2022 году из-за нехватки кадров в Кемеровской области чуть ли не одновременно закрыли пять роддомов. Не хватало анестезиологов-реаниматологов, акушеров-гинекологов, неонатологов. Другие пять роддомов перепрофилировали под лечение пациентов с коронавирусом.

«Это вынужденная временная мера, так как роддома имеют инфраструктуру, отвечающую требованиям Минздрава РФ к ковидариям, — отдельно стоящие здания, где 70% коек обеспечены кислородом, имеются реанимационные и помещения можно разделить на красные и зеленые зоны», — так прокомментировала ситуацию и. о. министра Елена Зеленина.

В результате на те роддома, которые продолжали работать, обрушился нескончаемый поток рожениц со всего Кузбасса.

Да, бывало и хуже. Но дети не умирали в течение нескольких дней в таком количестве.

Я пересказываю Наталье жуткие истории о новокузнецком роддоме, которые разошлись в интернете после смертей младенцев. Как девушка рассказала, что ее малышу сломали ключицу, и это выяснилось только на третий день после родов, да и то врачи обвинили в произошедшем мать: «Рожать не умеешь». Как другой малышке во время родов «оторвали руку», а потом мертвую девочку положили матери на грудь. Как рожениц называли «крикуньями» и «слабачками».

Наталья внимательно слушает меня, ни разу не вступает в спор, не возмущается, не говорит, что это чушь и страшилки.

— Я не могу сказать, что этого не было. И не могу сказать, что было именно так, — задумчиво говорит она. — Но сейчас пишут: вы все, акушерки, ненавидите женщин. Если бы мы ненавидели женщин, мы бы не шли работать с ними. В роддом идет тот, кто хочет помогать, спасать. А потом его ломают бесконечные сутки на ногах, без выходных и без денег. Без права устать. Девочки, которые рожают, не виноваты, но спускать всех собак на врачей — это свинство.

О том, кто виноват в трагедии, в прямом эфире в своих соцсетях рассуждал губернатор Кузбасса Илья Середюк. Он заявил, что с выводами нельзя торопиться: «Я бы защитил врачей. По нашим данным, мы не склоняемся к тому, что в больнице была внутрибольничная инфекция […]. Некоторые мамы не наблюдались в дородовом периоде вообще. Печально говорить, но будущие мамы не просто не следят за своим здоровьем, но у некоторых есть вредные привычки. Конечно же, недопустимо, что они приезжают в роддом на скорой в состоянии опьянения».

После хамских слов об «опьянении» мам, которые потеряли детей, губернатору пришлось извиняться. Глава комитета Госдумы по защите семьи Нина Останина потребовала отставки губернатора Сердюка:

«Вместо того чтобы склонить голову перед семьями, потерявшими своих детей, губернатор Кемеровской области Илья Середюк выходит в прямой эфир и обвиняет матерей. Говорит о «вредных привычках», о том, что «приезжали в роддом в состоянии опьянения», что «не наблюдались у врачей». А потом, когда общество возмущается, спешно удаляет запись из всех своих соцсетей. Было выдано около 150 замечаний и предостережений [роддому]. Но ничего по-настоящему не изменилось. Роддом десятилетиями не видел капитального ремонта. Теперь он закрыт, а рожениц экстренно перенаправляют в другие больницы. Кто на самом деле проявил халатность? Молодые матери, которые пришли за помощью к государству, или система, которая годами не замечала плесень в операционных и мертвую вентиляцию в родильных палатах?»

Середюк в ответ поспешно извинился:

«Говоря о произошедшей трагедии, я затрагивал сложные медицинские аспекты. При этом понимаю, что в такой ситуации особенно важно не только то, что говорится, но и как это звучит. Мне искренне жаль, что мои слова причинили кому-то боль».

Следственный комитет возбудил уголовные дела о причинении смерти по неосторожности двум и более лицам (ч. 3 ст. 109 УК РФ) и халатности (ч. 3 ст. 293 УК РФ). Центральный суд Новокузнецка отправил под домашний арест главного врача городской клинической больницы № 1 (к которой относится роддом) Виталия Херсакова. Заведующему отделением реанимации и интенсивной терапии роддома Алексею Эмиху суд избрал меру пресечения в виде запрета определенных действий.

На суде сотрудник Роспотребнадзора зачитал первые выявленные в роддоме нарушения: открытый флакон с лекарством и отсутствующие записи маршрутизации детей по реанимации. Свидетели, опрошенные Роспотребнадзором (не называется, кто они, сотрудники роддома или пациенты), рассказали, что с середины декабря недоношенных младенцев кормили смесью, которую позже отозвали по неизвестным причинам. Также в роддоме на некоторое время закончился иммуноглобулин, который удалось получить только после вмешательства Минздрава Кемеровской области.

«Одеты в лохмотья, а по ПНИ бегают тараканы»

Между тем Минздраву Кемеровской области, а также губернатору Кузбасса Илье Середюку, который рассуждал о вине мам в смерти их младенцев, с начала этого года уже придется обратить внимание не только на роддома, но и на другие медицинские учреждения региона — например, на положение дел в психоневрологических интернатах (ПНИ). Пожилые и молодые люди с инвалидностью, деменцией, с другими хроническими расстройствами защитить себя сами не могут. И прокричать о том, что им нужна помощь, не могут.

С начала января в ПНИ Прокопьевска (город в 30 км от Новокузнецка) подскочила заболеваемость и смертность. Всего пострадало 46 человек, девять из них погибли. По данным властей, все погибшие переболели гриппом группы А и имели проблемы с сердцем. Младшему из погибших было 19 лет. Старшим — по 79.

Несколько человек до сих пор находятся в тяжелом состоянии в больницах.

Телеграм-канал «Осторожно: новости» писал, что пациенты жаловались на холод: в палатах интерната было около 15 градусов, окна промерзали. Со ссылкой на очевидцев журналисты писали, что в этих же палатах лежали пациенты с пневмонией: «Проживающие одеты в лохмотья, а по ПНИ бегают тараканы». Сотрудники интерната отмечали нехватку персонала: на смену, в течение которой нужно помочь больше чем 100 пациентам, выходил один человек. Помочь сходить в туалет, помочь поесть, помочь пройти хоть два шага. Журналисты также выяснили, что людей в учреждении кормили непригодной едой.

А потом кузбасское издание NGS42.ru разыскало очевидца, который еще летом наткнулся в лесу на неизвестные захоронения вблизи этого ПНИ. В конце января, после известий о «смертях от гриппа». Могил там стало больше. Однако замгубернатора Кузбасса по соцразвитию Елена Воронина поспешила успокоить кемеровцев, сообщив изданию, что так в ПНИ хоронят пациентов вот уже 70 лет.

Разобравшись с этим вопросом, Воронина пообещала ответить и на другой: правда ли, директор ПНИ Елена Морозова оформляла опекунство на постояльцев ПНИ и присваивала их пенсии (о чем изданию сообщили сотрудники учреждения)? Ответа на этот вопрос пока нет, СК завел уголовное дело, Морозова отстранена от работы.

Но и эта трагедия — не последняя в череде бед, постигших Кемеровскую область в январе. Вечером 31 января пришла еще одна новость из Кузбасса, где снова погибли дети. И снова в Прокопьевске. В частной «Сауне на Центральной» произошел пожар. Пятеро подростков, которые отмечали там совпавшие дни рождения товарищей, погибли — отравились угарным газом. Спастись удалось только одной девочке, которая схватила мокрые шорты, прижала их к носу и смогла как-то выбежать на улицу.

Подростков хоронили всем городом.

Было возбуждено уголовное дело по факту оказания услуг, не отвечающих требованиям безопасности. Следователи выяснили, что в сауне не было огнетушителей и эвакуационных выходов, администратор не контролировала температуру в парилке и дважды добавила в топку печи уголь и дрова.

Женщина отправлена под домашний арест, двое совладельцев бани заключены под стражу.