13 тысяч троянских коней

Экономическое присутствие как базовый слой

В 2025 году в Болгарии были зарегистрированы 192 новые компании с российским участием. На фоне прошлых лет это выглядит как замедление. Но принципиально иное: процесс не прекращается. Российский бизнес не сворачивается, не уходит, не сокращается до символического уровня.

Согласно данным национального Регистрационного агентства, представленным в ответ на депутатский запрос представителя партии «Да, Болгария» Мартина Димитрова, состав новых компаний таков: 150 фирм с единоличным владельцем, российским физическим или юридическим лицом; 38 обществ с ограниченной ответственностью, где доля российского участия превышает 40%; четыре компании с раскрытым российским бенефициаром. Это не теневая экономика и не прямой обход санкций. Это юридически корректное, формально прозрачное присутствие, полностью укладывающееся в рамки болгарского законодательства.

Однако здесь же возникает ключевая оговорка:

Участие россиян в акционерных обществах — за исключением единоличного владения — в значительной степени остается вне публичного поля. Государство видит не полную картину, а лишь ее подлежащий учету фрагмент.

Слепые зоны

Посмотрим на динамику: в сентябре 2024 года в Болгарии было 11 939 компаний с российским участием, а к январю 2025 года — уже 12 892. Почти 900 новых компаний за несколько месяцев! Факты зафиксированы, но их политической интерпретации нет. Министр юстиции Мария Павлова ограничилась публикацией статистики. И это симптоматично: вопрос остается административным, а не стратегическим.

Это не обвинение и не гипотеза. Это характеристика регистрационного механизма, который сам по себе создает зону непрозрачности. Депутат Димитров прямо говорит о вопиющем противоречии: Болгария объявлена Россией «недружественным государством», но бизнес-активность российских граждан в стране сохраняется. «Это вопрос национальной безопасности, и он заслуживает системного мониторинга», заявил депутат в комментарии для портала Faktor.bg.

Почему именно Болгария

Сравнение с другими странами ЕС подчеркивает аномалию. По данным агентства Moody’s, в Чехии, объем экономики которой почти втрое превышает болгарский, зарегистрировано 12,5 тыс. компаний с российским участием; в Германии — чуть более 5 тыс.; в Латвии — около 3,5 тыс.; в Италии — порядка 2,6 тыс.

Болгария — впереди всех. Не крупнейшая экономика, не финансовый центр Европы, не ключевой рынок. Зато — удобная юрисдикция, где экономическое присутствие может существовать без серьезной политической интерпретации.

При этом бизнес — только первый уровень. Экономическое присутствие приобретает иной вес там, где оно соединяется с инфраструктурой. Компании можно продать, закрыть, перерегистрировать. Трубопроводы, транзитные узлы и энергетические маршруты — нет.

И хотя в публичных заявлениях не всегда звучат названия конкретных стран, эта риторика неизбежно ложится на существующую инфраструктурную реальность — прежде всего там, где бизнес, транзит и политика совпадают.

Именно в этом контексте стоит воспринимать интервью министра иностранных дел России Сергея Лаврова турецким телеканалу TGRT и газете Türkiye от 29 января. Без прямых упоминаний Болгарии оно тем не менее оказывается показательным: энергетическая аргументация Москвы начинает работать как политическое послание для стран, чья роль в транзите делает их особенно уязвимыми.

Гибридно-энергетическая риторика

Сергей Лавров не говорит о Болгарии напрямую. Это важно зафиксировать. Зато он последовательно выстраивает особый энергетический сценарий, в котором Европейский союз обвиняется в том, что отказывается от российских энергоносителей «любой ценой». Подчеркивается, что отказ от трубопроводного газа приводит к зависимости от более дорогого СПГ, и ставится под сомнение рациональность курса ЕС на полный отказ от российских энергоносителей к 2027 году. Существующая энергетическая инфраструктура, включая газопровод «Турецкий поток», представлена в качестве стабильного и защищаемого маршрута, в то время как в действительности он является инфраструктурным инструментом Кремля, позволяющим превращать поставки газа из коммерческого вопроса в рычаг политического давления на страны транзита и ЕС, навязывая им логику зависимости под угрозой энергетической нестабильности.

Лавров не формулирует адресных тезисов в отношении отдельных стран ЕС. Он предлагает универсальный нарратив: Европа действует против собственных экономических интересов, а отказ от российского газа — это политическое, а не рациональное решение.

Болгарская интерпретация

Именно так это интервью прочел обозреватель Faktor.bg Момчил Дойчев. Характерно, что известный обозреватель кавычит следующее высказывание Лаврова: «Болгария — это транзитное государство, которое не мешает российскому газу поступать в Европу». В официальном тексте интервью его нет, однако можно предположить, что в турецком эфире оно прозвучало.

Высказывания Сергея Лаврова, считает автор, следует рассматривать не просто как некий комментарий к энергетической политике ЕС, а как гибридное дезинформационное послание, адресованное болгарской аудитории. (Добавим от себя — еще и региональным элитам.)

По версии аналитика, Москва сознательно избегает прямых упоминаний Болгарии, но выстраивает аргументацию вокруг той инфраструктурной реальности, в которой страна объективно находится. В итоге Болгария предстает не субъектом выбора, а зависимым звеном транзитной цепочки, у которого нет альтернативы российскому газу, а значит — и иного рационального курса, кроме сохранения существующего маршрута.

Faktor.bg подчеркивает, что ключевой элемент этого послания — переворачивание логики ответственности. Европейский союз в интерпретации Лаврова выступает силой, действующей против интересов Болгарии, тогда как Россия — гарантом энергетической стабильности. Такой посыл, по мнению аналитика, направлен на то, чтобы вызвать у болгарской публики ощущение конфликта между «национальным интересом» и европейской солидарностью.

Обозреватель издания указывает, что подобная риторика укладывается в давно отработанную схему гибридного воздействия: не утверждать напрямую, не угрожать, не навязывать решения, а подводить аудиторию к выводу о безвыходном положении.

В этом смысле интервью Лаврова рассматривается здесь как часть более широкой стратегии. Речь идет о попытке использовать Болгарию в качестве «слабого звена» европейской энергетической политики — страны, через которую можно сохранять влияние на Балканы, оказывать давление на Сербию и Венгрию (потребителей газа) и одновременно подрывать доверие к общей линии ЕС.

И тут возникает целостная картина. Российский бизнес может создавать материальную почву, инфраструктура — зависимость, а риторика — легитимацию влияния. Так что история с компаниями и интервью Лаврова — не разные сюжеты, а два уровня одного процесса. Болгария оказывается удобной не потому, что сознательно выбрала эту роль, а потому, что ее годами никто не пытался из нее вывести.

Пока экономическое присутствие России в Болгарии рассматривается как сумма отдельных фирм, а не как структурное явление, страна, по мнению экспертов, остается уязвимой не только для бизнеса, но и для политического давления. И именно поэтому, считают они, вопрос здесь не в том, что говорит Лавров, а в том, почему его слова так легко ложатся на уже существующую реальность.

Общевропейский контекст

Важно отметить, что болгарский случай существует не в вакууме. На уровне Европейского союза в последние годы системно фиксируется проблема сохранения и адаптации российского экономического присутствия в странах ЕС, несмотря на санкционный режим.

И Европейская комиссия, и Европейский парламент в своих документах и резолюциях неоднократно указывали на, по их мнению, риски, связанные с обходом санкций через национальные юрисдикции, использованием компаний внутри ЕС для сохранения доступа к единому рынку, недостаточным контролем за бенефициарными владельцами.

Речь идет структурной проблеме внутри Союза, где различия в корпоративном и регистрационном регулировании создают, по мнению еврочиновников, слабые звенья. В этом смысле вопрос о тысячах компаний с российским участием перестает быть исключительно внутренним. Он становится европейским.