Давайте думать о Мотыле

В основе книги гигантский архив Владимира Яковлевича. Личные дневники с 1940 по 1980 год. Переписка с Исааком Шварцем, Окуджавой, Эйдельманом, Кавериным, Козаковым, Евтушенко, Марком Захаровым и, прежде всего, с «ненаглядной Людмилой Васильевной Подаруевой» — женой и конфидентом, которому можно доверить сокровенные мысли, сомнения во дни тягостных съемок, запретов, срывов. Но не только это, а еще и документы сокрушительной силы. В дневниках — впечатления от увиденных фильмов и спектаклей, книг, встреч, событий. Записи складываются в живой монолог, стенограмму далекого, но благодаря эмоциональному заряду автора — близкого времени, в котором встречи с новой поэзией, «Пять вечеров» в БДТ, французское кино с Жаном Габеном, внутренний спор с Хейфицем о трактовке «Дамы с собачкой», книги, новые фильмы. Размышления о профессии. Этот эмоциональный и интеллектуальный опыт помогает понять/почувствовать, что происходило с сознанием человека и общества.

И бесконечные замыслы, заявки, планы, которым не суждено осуществиться. «Три сестры», «Гадюка», «Семь пар нечистых» по Каверину, «Кюхля» по Тынянову. Или вот он пишет: «Еще никто не застолбил Обломова, я попробую это сделать завтра же! Я знаю, насколько это сложно — пробить возможность постановки такого русского, насквозь русского фильма». Мечтал в этом фильме-исповеди снять Смоктуновского в главной роли.

Наконец, первые самостоятельные съемки в горах Памира (режиссерский дебют «Дети Памира»), которые он пробивал через все инстанции. Куда вы? Пограничная территория! Опасная! 

Дальше — пытка приемки фильма. Потом так будет всегда, но Мотыль по-мушкетерски бьется с неприступной системой «Можешь не сомневаться, — пишет он, — я ничего не сделаю в ущерб фильму».

Ему нужен был фронтовик Окуджава как соавтор картины «Женя, Женечка и «катюша». Упоительные воспоминания, как они писали сценарий в Ялте, передавая друг другу сцены через балкон. А от эпизода, в котором солдат-интеллигент Женя Колышкин (его сыграет Олег Даль, которого отказывалось утверждать начальство) попадает к немцам с посылкой и встречает там Новый год, Окуджава отказался: «Приключенческие эпизоды мне неинтересны». Зато уморительно смешной телефонный диалог Колышкина с Женечкой, когда охранник Захар принимает слова Жени за признание, адресованное ему, Окуджава написал меньше чем за час.

А как вместе с Исааком Шварцем сочинялась и подбиралась музыка, которая меняла характер сцены прямо на глазах. Как эпизод, в котором солдаты, переодетые в женские одежды, провозят ракеты в детских колясках. Пунктирная танцевальная музыка выбросила эту сцену из реальности в условность. А «Капли датского короля» стали романтической мушкетерской темой фильма.

Вскоре начались мытарства с картиной, которую гнобили за «легкомысленное» изображение Великой Отечественной войны», «облегченную трактовку героизма», но прежде всего за образ главного героя — солдата-интеллигента. Его сочли недостойным звания советского воина. «Опять вокруг картины началась неприятная возня. Фильм посмотрел новый министр обороны маршал Гречко. Картина настолько ему не понравилась, что он ушел, не досмотрев… Но это еще полбеды. Министр кино Романов приехал в Ленинград и плохо отзывался о картине».

«После скандала с «Женей, Женечкой и «катюшей», — пишет Владимир Яковлевич, — я попал под запрет на профессию. 

А между тем зрел замысел будущего мегахита. Рустам Ибрагимбеков считает огромной удачей, что сценарий попал в руки Владимира Мотыля, который взялся за него вынужденно — ему не разрешали ставить картину о декабристах, о которой он думал-мечтал многие годы. Бесхозный сценарий на «басмачевскую тему» предлагали снимать Кончаловскому, Жалакявичусу, Чулюкину, Тарковскому. Вообразите, каким неожиданным могло бы стать «Солнце» русского истерна. Да и «Солнце» ли? Фильм назывался вначале «Басмачи», потом «Пустыня», «Спасите гарем» и, наконец, «Белое солнце пустыни». Теперь судьба режиссера полностью зависела от успеха фильма. Уже во время написания сценария с Ежовым и Ибрагимбековым он раскладывает пасьянс кастинга:

Его трясут, дергают из Комитета по кинематографии, требуя предоставить «режиссерскую экспликацию», кинопробы. «Конечно, не в связи с жанром, а в связи с «неуправляемостью». Так характеризовал меня Баскаков».

Да, главную роль должен был играть советский мачо Юматов, и эта версия была бы ближе к американскому вестерну. «А дальше, — вспоминает Мотыль, — мистика! В первый же съемочный день в Питере, отправляясь в экспедицию в Лугу, мы заехали в гостиницу за Юматовым. Ассистент и администратор вернулись бледные, говорят: «У него нет лица». Оказалось, Юматов, человек горячий, накануне ввязался в драку. Его избили, на лице кровоподтеки, синяки. Я немедленно телеграфировал Кузнецову: «Толя, прости. Приезжай начать съемки в роли Сухова. Твой Мотыль». Редчайшее качество для актера — не ставить амбиции во главу угла! Толя приехал на следующий день. Благодаря его органике, манере игры фильм приблизился к фольклорному началу». Вместе с героем — русским солдатом из сказки — 

Мучительные съемки в изнуряющей жаре пустынь Дагестана и Туркменистана, простои, болезнь актеров, поломка техники. Во время исполнения конных трюков произошла трагедия — погиб каскадер. Спартак Мишулин чудом серьезно не пострадал. Чтобы лошадь не дернулась от выстрела, конники под руководством каскадера Петра Тимофеева сделали специальные подпорки, которые должны были удержать ее на месте. Но порох обжег брюхо лошади — она снесла подпорки, Мишулин выпал из седла и запутался в стременах. Помог акробатический̆ опыт. Он сделал кульбит и отсоединился от лошади.

Луспекаев героически снимался в роли Верещагина после ампутации ступней обеих ног, он придумал себе сапоги с металлическими упорами внутри. Отказывался от помощи. Самая трудная сцена — драка на баркасе была сыграна блестяще. Но в лаборатории погубили снятый материал. Пришлось переснимать. «Луспекаеву предстояло опять, как это делают артисты цирка, точно рассчитать все точки опоры во время драки, чтобы удержаться не только в границах кадра, но и вообще на ногах, — вспоминает режиссер. — А на Каспии зарядили осенние шторма. Завели мы свое суденышко в бухту, поставили на якорь, но все равно — бросает, швыряет во все стороны. Тут и здоровому устоять на ногах нелегко. Но Луспекаев был не просто великим артистом. Это был человек невероятной, нечеловеческой силы воли».

Шварц признается, что на песню «Ваше благородие» его вдохновил Луспекаев. Песня писалась на него и созданный им богатырский характер таможенника. Причем у Луспекаева был ограниченный диапазон голоса, и композитор писал так, чтобы ему было легко петь. Актер был в восторге. «Паша, с присущей ему непосредственностью и азартом, кинулся меня тискать, молотить своими «колотушками», все время приговаривая: «Исаак, ты гений! Хороша темочка! Ах, хороша! Моя темочка!» А потом долго ее учил, злился, что ничего не получается». Пока «каналью» не доконал. Записывали долго и мучительно, дубль за дублем: «Пашу невозможно было остановить. Он буквально истязал себя. Я говорил: «Паша, хватит, есть замечательные дубли!» Но он был неудовлетворен: «Нет, лапуля, чувствую, что-то не то!» Снова и снова импровизировал… Гений! Его заслуга в том, что песня «Ваше благородие, госпожа Удача» стала песней-судьбой.

Чиновники объявили фильму войну, обвиняя авторов в искажении образа революции. Марк Захаров писал, что на Мотыля обрушился шквал иезуитской цензуры, направленной на уничтожение режиссера. Его просто добивали. «Что это такое танец «За державу обидно»?» «Почему чиновник жрет черную икру из таза?»

Из заключения сценарно-редакционной коллегии: «К финалу фильма, после гибели Абдуллы и Верещагина, в материале появляется ненужная для фильмов этого жанра трагическая нота. Этот предфинальный кусок категорически не принимается, так как он противоречит жанру. Линия Настасьи должна быть доиграна, но иным способом. Может, Настасья возьмет в руки оружие, даже в чем-то изменит ситуацию своим действием, может быть, сама погибнет». Комментировать, только портить. От авторов требовали изменений, сокращений, досъемок.

Даже удивительно, как над ним измывались: «Мне тут же надавали более двух десятков правок, в числе которых, к примеру, 

А гендир «Мосфильма», считавший себя знатоком музыки, так как когда-то был трубачом, остался недоволен произведениями Шварца и предложил их переоркестровать».

Мотыль переживает, ищет выход, обращается за помощью к коллегам, пишет: «Отстранение от БС или закрытие фильма были для меня равносильны. Смерти».

Расправу над режиссером в какой-то мере остановили Таланкин и Данелия. Но картину все равно не выпускали, пока ее не спас Брежнев, которому показали в Завидове едва не зарезанный вестерн.

Фильм очень понравился Куросаве. Он говорил, что это едва ли не лучший вестерн, который он видел в своей жизни: «Русский вестерн великого мастера Владимира Мотыля».

Идею фильма о декабристах он вынашивал многие и многие годы. Писал сценарий по «Кюхле» Тынянова — но ЦК партии не пропустил. По мотивам мемуаров Полины Гебль подготовил заявку для фильма про ее любовь к Анненкову. Но ему предложили вместо советского кино про француженку снять фильм о «русских женщинах» Некрасова. 

Наконец разрешили снимать кино к 150-летию со дня восстания.

А дальше, как всегда: заслоны, преграды, сокращения бюджета, редактура. Сложнейшие съемки. Во дворцах, куда их не пускали, а они пробирались. Потом Псковская, Иркутская области, берег Байкала. То лошадей на площадке нет, то костюмы уехали вместо Иркутска в Новосибирск, то сломался лихтваген, не привезли ветродуй, группу не раскачать…

Невозможно представить это кино без музыки Шварца, которая стала неотъемлемой частью драматургии. Шварц говорил, что им удалось найти «что-то существенное»: «Это странная картина, которая многим не нравится. А у меня, когда смотрю на экран, катится слеза. Что-то важное в фильме Мотыля заложено, аура какая-то существует… рваность монтажа задает верный ритм, спрессовывает время».

Были и потери. Например, изъяли сцену с Пушкиным, которого сыграл Владимир Крыжановский. Вспоминает Наталья Бондарчук (Мария Волконская): «Обидно и жалко, что исчезла моя любимейшая сцена — прощание с Пушкиным… И играл его первый в моей жизни Пушкин, замечательный актер из иркутского ТЮЗа, абсолютно похожий на Пушкина. Он знал, что настолько похож на Пушкина, что даже стал культивировать это в себе. У него на мизинце было пушкинское кольцо… как он играл! Я помню, как стояла к нему лицом, камера была направлена на меня, а он рыдал, потому что играет Пушкина. Там была и Зинаида Волконская, и итальянская опера — все было именно так, как провожали Марию Волконскую в путь. Но какой-то чиновник, увидев эту сцену, сказал, что не подобает Пушкину появляться на экране в эпизодической роли. И Пушкина не стало совсем».

От Мотыля требовали в Госкино хеппи-энда: «Это пессимизм. Вы знаете тезис Ленина? Декабристы, Герцен, народовольцы, большевики. Это что ж такое?.. 

В этой книге, которая читается на одном дыхании, есть и про изгнание выдающегося режиссера из кинематографа на десяток лет после положенной на полку и обвиненной бог знает в каких грехах картины «Лес» — фантазии на тему Островского.

Мотыль составил целый мартиролог убитых тем.

Есть рассказ и дневниковые записи о фильмах последних лет, в которые он вкладывался, как всегда, но они уже не обретали народной славы.

Редчайшие фотографии из семейного архива, фотографии художника-постановщика «Белого солнца пустыни», «Звезды пленительного счастья» и других фильмов — Валерия Петровича Кострина, опубликованные впервые.

В 1992-м он получил телеграмму от Камшалова, начальника из Госкино, с известием о присуждении ему звания заслуженного деятеля искусств и приписал авторучкой: «Напрасно беспокоитесь, господа. Я давно уже народный!»

Каждый фильм доставался потом и кровью, не только творческими муками, но битвами, в которых его пытались стереть, сломать. А он все равно верил в людей и… в чудо. «Даже когда уже все, конец, меня уничтожили, и вдруг выскакивает совершенно с другой стороны счастливый случай, который спасает. Это было похоже на чудо!» Он бережно хранил икону, ту самую — снимавшуюся в «Белом солнце пустыни», которую Госкино вырезало из картины.

Когда Владимира Яковлевича не стало, я попросила Алексея Германа написать для «Новой газеты» слова прощания. Герман написал: 

Давайте думать о Владимире Яковлевиче Мотыле.