Игры престолов и родная речь

Со стороны издателей и авторов класть фанатам под елку очередной анализ франшизы — это тоже сложившаяся традиция. Причем сложившаяся, скорее всего, не столько из-за реальной потребности найти в поттериане новые не озвученные до сих пор смыслы, сколько из коммерческих соображений.

Но какими бы ни были соображения, прошедшей осенью вышли и в зимние каникулы были прочитаны три фандомашние книги: две внутри России — «Ключи от Хогвартса» Галины Юзефович и «Гарри Поттер и Дары геймдева» Семена Костина (про видеоигры по франшизе от издательства Бомбора); и еще одна — свежеизданная в университете Висконсина, не переведенная и вряд ли способная быть опубликованной в России сейчас книга Элиота Боренштейна «Политика фэнтези. Магия, детская литература и фандом в Путинской России» (The politics of fantasy. Magic, Children’s Literature, and Fandom in Putin’s Russia).

Две первые книги в отдельном представлении, как кажется, не нуждаются — во-первых, они легко доступны внутри страны (пока еще), а во-вторых, узкопрофильны и будут интересны либо тем, кто обожает копаться в специфике поттерманских видеоигр (таких, подозреваю, немного), либо тем, кто мало знает о контексте создания саги. А вот о книге Боренштейна стоит поговорить отдельно — не только потому, что она почти недоступна российскому читателю, хотя именно ему и посвящена, но и потому, что рассказывает нам о нас гораздо больше, чем можно было бы ожидать.

Судя по библиографии, американский профессор Slavic studies Боренштейн исследует влияние фэнтези на российское политическое сознание далеко не впервые. И надо сказать, что картина нравов, нарисованная «Политикой фэнтези», — это картина очень ровная и продуманная, хотя далеко не очевидная для тех, кто внутри нее живет. Если использовать формат Брифли, основная ее идея выглядит примерно так: в нашем языке разговора о политике и в самом процессе выстраивания этой политики внутри России гораздо больше фэнтези, чем реализма. 

Он начинает с напоминания о том, что сага о Гарри Поттере стала для России первым феноменом массовой культуры, синхронизировавшим страну со всем остальным миром. Это был первый раз, когда Россия восприняла культурное событие такого масштаба вместе с международным сообществом, открыто, официально и без форы в пару десятилетий.

Российские читатели штудировали книги Роулинг примерно одновременно с европейскими и американскими (российский перевод «Философского камня» отстал от оригинала всего на три года), смотрели фильмы тоже почти одновременно, носили одни и те же гриффиндорские шарфы и одинаково вместе со всем миром взрослели.

Бронштейн пишет, что для нашего сознания это была одна из осязаемых, наглядных иллюстраций падения железного занавеса, отгораживавшего на протяжении стольких лет закрытый СССР, — одна из иллюстраций крушения международных барьеров и один из факторов изменения замкнутого на себе российского сознания, усиленный к тому же распространением интернета. Потом были фильмы по «Властелину колец», «Игра престолов», франшиза Marvel, аниме и другие поп-культурные феномены, которая Россия смотрела и читала вместе со всем миром, — и все-таки все они были потом, уже после появления Мальчика, Который Выжил.

Гарри Поттер оказался героем российской политической повестки еще и из-за момента своего прихода в Россию — этот приход полностью совпал с приходом к власти Путина («Философский камень» был переведен и опубликован в 2000 году, а экранизация вышла в российский прокат в 2001-м). Как пишет Боренштейн,

Не последнюю — или, может, одну из первых ролей в этом сыграла РПЦ, которая очень быстро начала искать во франшизе о волшебниках признаки сатанизма*. И книги, и фильмы, и общая увлеченность миром Роулинг с самого их появления в России очень раздражали православный официоз — и особенно его, видимо, раздражало то, что героями этого мира были дети, с поразительной регулярностью нарушающие все возможные правила и от избытка свободного времени творящие такую магию, которая не снилась самым продвинутым седобородым взрослым. При этом РПЦ почему-то совершенно не была против того, чтобы российские авторы сочиняли свои многочисленные «ответы Гарри Поттеру» — вторичные копии неповторимого оригинала, которые Боренштейн в своей книге тоже разбирает с педантичностью гельминтолога.

Неповторимый оригинал же сразу вызывал у официозных церковников, и не только у них, реакцию вроде аллергической — не только, видимо, тем, что мир этих книг оказался сплошным праздником непослушания, но и тем, что он оказался праздником диверсификации, разнообразия и толерантности. Хранители традиционных ценностей сразу стали заявлять, что из-за погружения в мир Роулинг дети перестают видеть грань между реальностью и вымыслом, — но, как показал жизненный опыт, Роулинг как раз научила сразу несколько поколений читателей оценивать реальность четче и трезвее, а вот в словах тех, кто пытался на этой почве сагу запретить, фэнтези было гораздо больше, чем в самих книгах.

А вообще, если в мире Роулинг война шла между темными и светлыми силами, 

«Так что неудивительно, — пишет Боренштейн, — что сага о многострадальном сироте, который в итоге спасает мир, оказалась втянутой в культурные войны, в эпицентре которых — дети».

Противостоянию двух народных героев — Путина и Поттера — способствовало еще и то, что большая часть оппозиции оказалась фанатами (или как минимум благосклонными читателями) второго. Например, Дмитрий Быков**, которого Боренштейн справедливо называет «первейшим знатоком Гарри Поттера среди российских интеллектуалов», посвятил саге множество лекций — и в одной из них, прочитанной девять лет назад в лектории «Новой газеты», очень четко определил, почему Мальчика, Который Выжил так ненавидит российский официоз: «Когда Роулинг спрашивают, какой стержневой сюжет в книгах о Гарри Поттере, она всегда отвечает, что <…> это конфликт между простым и правильным. И это совершенно точно. Дело в том, что главный враг в этом Евангелии от Роулинг — это простота. Это культ врожденности, имманентности, который так присущ врагам Гарри Поттера. Для них мир делится на маглорожденных и магов, для них главный критерий — чистота крови». Иначе говоря, 

В особенности же ассоциации поттермании с протестом поспособствовала увлеченность поттерианой Алексея Навального. Отсылки к саге, которые он часто использовал, многие приписывали его общему популизму — но, во-первых, это было, что называется, приметой времени, когда масскультность вообще заняла большое пространство в сознании и в речах политиков, а во-вторых, язык фэнтези просто оказался наиболее прямым и коротким путем к объяснению того, что происходит вокруг. Кстати, этому «во-вторых» Боренштейн уделяет довольно большую часть своего текста.

Дело в том, что отсылки к фэнтези в политической речи использовал далеко не один Навальный. Например, автор вспоминает, как в 1983 году, «менее чем за три месяца до выхода «Возвращения джедая», президент Рональд Рейган использовал выражения из первого фильма Лукаса — он назвал СССР «империей зла» и напомнил своим слушателям, что противостояние Запада коммунизму было «борьбой между добром и злом». Когда Рейган объявил о Стратегической оборонной инициативе (сомнительной попытке использовать западные ракеты для защиты Соединенных Штатов и НАТО от советских ракет), его критики дали этому плану прозвище, которое закрепилось за ним по сей день: «Звездные войны».

Еще лучше почувствовали себя в политической речи метафоры из «Властелина колец» — все эти Мордоры с их орками и Всевидящими Очами идеально вписались в дискурсы и России, и США, и Украины, особенно когда противостояние между ними стало открытым. Тут, правда, надо оговориться, что среди Z-патриотов вскоре после февраля 2022-го проявилась тенденция, которой Боренштейн предвидеть и прочитать не мог: некоторые из них, особенно поэты, сами стали с удовольствием называть себя орками (с особенной нежностью и частотностью это произносит, скажем, Дмитрий Артис — про всю ту же российскую армию он пишет: «Нынче оркам не до смеха. Всюду кипиш и аврал. На позицию приехал безбородый генерал»).

Несложно понять, почему язык фэнтези в политическом дискурсе всегда оказывается настолько кстати: просто он, во-первых, общепонятен, поскольку масскультен, а во-вторых, это язык простых и однозначных оппозиций. В фэнтези всегда абсолютное и беззащитное добро вроде маленьких теплолюбивых хоббитов или детей-волшебников борется с абсолютным и расчеловеченным злом вроде уродливых орков или безносого Волан-де-Морта. Это делает нагляднее и проще любую сложную политическую диалектику: назови противоположную сторону Властелином Мордора — и даже последнему диванодаву сразу станет ясно, кто в какой партии плохой, а кто хороший.

И все-таки отсылки к Гарри Поттеру в речах политиков встречаются чаще — и Боренштейн вспоминает реплику Зеленского, произнесенную в ответ на замечание одного канадского студента о том, что Зеленского в последнее время часто сравнивают со многими культурными героями, начиная с Черчилля и заканчивая Поттером. 

Эта реплика демонстрирует еще одно свойство языка фэнтези, которое делает его незаменимым для политиков, — программирование будущего. Фэнтезийные истории о супергероях, если они написаны по-настоящему хорошо и успели стать культурными феноменами, — это нарративы такой силы, что способны настраивать на правильную волну сознание тех, к кому обращены.

Иначе говоря, если мы слышим, что нашего противника сравнивают с Волан-де-Мортом, мы автоматически представляем свое будущее как будущее победителя, потому что противостоящий ему Гарри Поттер просто не может проиграть — потому что так устроен сюжет, так устроен нарратив, так устроена история. И, как правильно догадались авторы нынешнего политического дискурса (не только российского), тот, кто правильно напишет историю, кто придумает наиболее яркий и захватывающий нарратив, — тот и выиграл. Потому что, как сказал герой другого не менее политизированного и не менее популярного во всем мире фэнтези — Тирион Ланнистер из «Игры престолов»: «Что объединяет народ? Армии? Золото? Флаги? Истории. Нет ничего сильнее в мире, нежели хорошая история».

Нетрудно заметить, что, помимо расцветших после февраля жанров нон-фикшн и автофикшн, все происходящее сейчас в России описывается в литературе тоже в основном через фантастику и фэнтези. Причина этого жанрового перекоса, скорее всего, не столько в попытке эскапизма, не в отсутствии временной дистанции, необходимой для реализма, — и даже не в том, что большинство описывающих российскую действительность просто не имеют возможности внутри нее находиться и, соответственно, не могут ее реалистично описать. Если набраться самонадеянности, можно было бы заявить, что реалистические романы-эпопеи вроде «Войны и мира» — вообще пережиток прошлого, и отсутствие в современной литературе «второго Толстого» — это, как говорится, не баг, а фича. Но в целом причина отсутствия сейчас больших реалистичных романных описаний, скорее всего, все в той же простоте и удобстве оценок, которую дарит читателю и автору жанр фэнтези.

В конце книги Боренштейн приходит к выводу,

И это, наверное, единственное место в исследовании Боренштейна, с которым не согласится любой, кто внимательно читал восьмикнижие Роулинг. О том, что нарратив для определения своего места в мире выбран нами правильно, говорят не только боевые действия и не только плохо скрытое стремление вождей к вечной — или как минимум искусственно затянутой — жизни.

О правильности выбранной истории говорит одна знаменитая деталь из самой первой книги о Поттере — одно из гениальных роулинговских прозрений. Как помним, сердцевиной волшебной палочки Волан-де-Морта является то же самое перо того же самого феникса, которое оказывается внутри и палочки Гарри Поттера. То есть сколько бы зло ни возвращалось к жизни, искусственно удлиненной убийствами и насилием, умирает и воскресает не только оно, но и тот, кто ему противостоит. И только тот, кто ему противостоит, оказывается в итоге обладателем настоящего бессмертия — бессмертия в учении, в личном примере и в памяти последователей. В этом смысле все они всегда будут оставаться Мальчиками, Которые Выжили.

Одно «но»: наверное, не стоило все-таки Боренштейну ставить на обложку своей книги феникса на фоне одного из главных символов тиранической власти русских царей-завоевателей, начиная с Ивана Грозного, — на фоне собора Василия Блаженного. Двусмысленно как-то получилось. Не по-фэнтезийному.

* Признано в РФ экстремистским движением и запрещено

** Внесен Минюстом РФ в реестр «иноагентов».