Про взгляды женщины полиции изначально сообщила бдительная соседка по даче — такая же вроде бы простая женщина, да не совсем. Знала, куда идти и с чем.
Четко, своевременно, остро почувствовав момент. Затяжной конфликт между двумя соседками по какому-то дачно-земельному спору закончился 1:0 в пользу автора заявления в полицию. В бумаге были жалобы на то, что гражданка Александрова распространяла фейки про армию и осуждала СВО, в том числе посылая это соседке в личных сообщениях.
Это был донос. Откровенный такой, махровый, классический донос, ни капли не изменивший своей сути и запаха с 1930–40-х годов.
Так, зацитированная донельзя фраза Довлатова про авторство четырех миллионов доносов на пятом году СВО приобрела актуальность как никогда. Совсем свежий случай. Гражданин Таджикистана, работавший на мясном рынке в Новосибирске, в начале года получил 7 лет колонии за свои антивоенные высказывания. Донос на него написала другая сотрудница рынка…
Но вернемся к парикмахерше из Пушкина. Анну Александрову задержали еще в ноябре 2023-го — сразу, как донос от соседки по даче пришел в полицию. После допроса не отпустили ни под домашний арест, ни под запрет определенных действий. «Фейки» же, а не гибель девяти младенцев в роддоме в Новокузнецке. Не давали и свидания с детьми, в том числе с несовершеннолетней дочерью.
Почти два года Александрова провела в старейшем питерском СИЗО — «Арсеналка».
Еще была психушка, куда ее помещали для прохождения психолого-психиатрической экспертизы.
Признали вменяемой.
По версии следствия, женщина распространяла «фейки» через два анонимных аккаунта во «ВКонтакте». Изначально в материалах обвинения описывалось восемь постов с «фейками», однако после проведенной по ходатайству защиты экспертизы остался лишь один пост с одним «фейком», в других лишь «негативное отношение к ВС РФ».
Из СИЗО под домашний арест или запрет определенных действий ее так и не отпустили. Следователь Атакешиев, расследовавший дело, на многочисленные ходатайства Александровой, в которых она заявляла, что ее оговорили, не реагировал.
Над Александровой было два суда — таких по-настоящему предрешенных. На первом из них выступала соседка — автор доноса, подтверждала написанное в своем заявлении в полицию. Имя соседки — Ирина Сергеева — вряд ли кому-то что-то скажет. Имя им легион. Анну Александрову, что сидела в «аквариуме», суд так и не услышал. А вот Сергееву — наоборот.
Подсудимая между тем рассказывала суду не только про сведение счетов с ней соседки, но и про условия в «Арсеналке»: «Я нахожусь в условиях холода, недоедания, неоказания медицинской помощи, которая в настоящее время не оказывается никому вообще. В СИЗО-5 нет ни лекарств, ни врачей, ни желания водить людей к медикам. Трудно назвать полноценным сном сон, когда в лицо светит светильник мощностью 100 ватт. Плюс ограничение [на право] передвигаться, общаться с родными, оставление детей без матери, матери без детей — все это создает идеальные условия для того, чтобы людей уничтожать».
Весной 2025-го Пушкинский районный суд Санкт-Петербурга признал Анну Александрову виновной и назначил ей пять лет и два месяца колонии общего режима, а также трехлетний запрет на администрирование сайтов.
Прокурор — тоже женщина, кстати, — просила для Александровой 8 лет колонии.
В ноябре горсуд Петербурга (заседание длилось не более 20 минут) засилил приговор, признав право парикмахера на реабилитацию по одному из исключенному эпизоду. Это, впрочем, на ее положении не сказалось — 5 лет и 2 месяца как были, так и остались.
Вскоре Анну Александрову этапировали в ИК-2 в Ульяновке, что в Ленинградской области. Туда я и написала ей в январе. Просто спросила, что помогает не сломаться.
Анна Александрова ответила:
«Сломаться не дает осознание своей правоты, осознание, что за мной стоит много, очень много людей. Я даже себе не представляю, что означает «сломаться»? Прийти к операм и сказать: «Извините, я тут надумала — признаю-ка я вину, пожалуй». Ну, смешно ведь. Особенно учитывая, что по одному из двух вменяемых мне «преступлений» я полностью реабилитирована, так что «сломаться» я могу только физически, что со мной и происходит.
Переход от двух лет лежания в СИЗО к 16-часовому стоянию в колонии, сидению на табурете невозможно тяжелое. Спина болит 24 на 7, лечения нет. Единственное — дали разрешение лежать в течение дня, спасибо, теперь могу полежать, когда совсем болит. На этом фоне проблемы с зубами и постоянное головокружение — наверное, мелочь.
Вспоминаю «Арсеналку». День там проходил так: я просыпалась около 6–7 часов утра, завтракала молоком и хлебом и ложилась писать — мысли, появившиеся у меня за ночь, в прозе или в стихах, письма и так далее. Затем около 9 утра просыпались мои соседки, шла «проверка» и потом прогулка. После прогулки я спала до обеда, а после обеда — снова читала, писала и так до ужина. После ужина — опять «проверка» и спать. На вид уныло, но последний год мы жили, можно сказать, весело, типа как в сериале «Интерны».
В колонии же такой творческой атмосферы нет — все время мельтешение людей, все куда-то идут, кому-то что-то от тебя надо. Тут подъем в 6 утра, потом сонные и замерзшие мы идем в столовую (колготки модели «прощай, молодость» насквозь продуваются вместе с ногами). Потом сидим около часа, едим и снова строимся на улице, опять мерзнем. Потом работающие идут на работу, учащиеся — на учебу (ПТУ. — Ред.). В обед все снова строятся и идут в столовую. До ужина можно сходить в библиотеку, посмотреть зомбоящик, погулять, если не заморозился утром. В 17 часов опять построение и минут через 40 ужин. Ну, и в течение дня разные обязательства — дежурства, к врачу сходить, к товарищу начальнику. Времени особо нет скучать.
Тоскую по детям. Но стараюсь не зацикливаться. С ними так и не встречалась (после приговора). Ни к чему. Я год была без звонков с ними в СИЗО. Следаки так делают с теми, кто на 51-й статье. И в колонию не хочу, чтобы дети приезжали. Общаемся, слава богу, по телефону. А видеться, я думаю, нам всем будет невозможно, тяжело пока. Кстати, многие женщины здесь так считают. И я думаю, это правильно.
Мне помогают выжить письма, всегда радуюсь им. И, конечно, книги. Самые главные для меня: Алексей Николаевич Толстой «Хождение по мукам», Лев Николаевич Толстой «Исповедь», Нил Дональд Уолш «Беседы с Богом», М. Зусак «Книжный вор», Эрих Мария Ремарк, Антуан де Сент-Экзюпери — все их книги, Лев Николаевич Гумилев (в том числе служил подушкой мне в карцере), а еще Александр Блок, мне его стихи очень-очень близки…
В колонии я постоянно думаю, если ничем не занята. Думаю о ситуации (вообще, а не со мной конкретно), обдумываю стихи, какие-то заметки в прозе, что написать, мысленно разговариваю очень со многими, кто дорог. Часто смотрю на небо. И еще учу иногда испанский. У нас в отряде женщина с Кубы, грех не воспользоваться моментом.
Мне кажется, за эти два года я стала спокойнее. Нет, не тормозом, просто терпимее к людям, даже тем, которые проходят тут по категории «отбросы».
Я научилась видеть людей буквально насквозь. С первых минут. Смогла посмотреть на мир совсем другим взглядом.
Планы, конечно, есть. Знаю, что сидеть скорее всего придется «до звонка», хотя я молюсь каждый день его величеству случаю. Времена такие — возможно всё. У меня есть занятие: я веду свою летопись, из которой, надеюсь, дальше получится книга. В стихах и в прозе. В колонии сидит замечательный поэт и творческий человек Тоша Ягуарофф (женщина, осужденная по «наркотической» 228-й УК. — Ред.). Возможно, вместе мы тоже сотворим что-нибудь значительное и прекрасное. По крайней мере, я на это надеюсь. Здесь немало женщин с интересной судьбой.
Конкретные планы строить сейчас — бессмысленное занятие. Я просто живу, стараюсь, чтобы каждый день проходил не зря. Писанина, размышления, книги, письма — это помогает справляться и с душевной, и с физической болью. Скучаю по свободе, конечно. Такие вот дела».