«Говорю дрону: посмотри, я гражданский, в майке, без бронежилета»

Часть I. Тьма на границе

«И вы до мене не ходите»

Николай мог бы и не приехать на белгородский вокзал. Не потому, что не захотел бы, а потому, что когда живешь в шестистах метрах от границы, преодолеть восемьдесят девять километров по трассе — целое испытание. Особенно первые километров сорок.

Граница сейчас — царство дронов. Люди и автомобили вблизи нее — их цели. То и дело читаешь в новостях, как кого-то здесь ранило или убило. Но Николай ездит регулярно — дома ведь тоже страшно сидеть.

Мужчина лет шестидесяти пяти, с седыми волосами, но по-юношески живыми карими глазами и почти не сходящей улыбкой. В черной ушанке и спецовке строительного управления — видимо, наследство с предыдущей работы.

— Вы машину бачили? — спрашивает он, усмехаясь, указывая на автомобиль с обгоревшим задним бампером и выбитыми фарами. — Це 11 января було. Я дочку виз около семи утра. И внезапно вин вылетел. Вин, может, шукал цель, может, вояк, або ще шо. Дочь побачила, крикнула. Я педаль придавил, рванул и утик, а он сзади упал, об асфальт ударился.

Николай говорит на суржике, как и многие — если не большинство — в белгородском приграничье. Связи с Украиной здесь исторически крепкие: даже сходить в магазин в другую страну всегда было делом обычным. В Украине была дешевле колбаса и другие продукты, а в России — бензин. Так и кочевали туда-сюда, дружили, женились, приезжали друг к другу работать и гуляли вместе на праздниках.

Николай ушел от дрона, но не от ударной волны и осколков. Сам он в этом большой беды не видит — пострадала ведь только машина.

— Может, подумали, что вояка едет. Вояки сейчас на всим ездят. Но вообще дронам как-то по барабану: вояка ты чи ни. Полный бардак.

За окном мелькают ряды тополей, заснеженные поля, блокпосты. В населенных пунктах придорожные кафе и продуктовые магазины перемежаются военторгами. Военные часто обгоняют нас, и Николай их пропускает — чтоб рядом не ехать: опасно. Глаз цепляется за выставленный на обочине аншлаг: «Угроза беспилотников. Водитель, высади пассажиров». Что делать людям, высаженным на этой просматриваемой как на ладони местности? Как быть самому водителю? Ответов нет.

Белгородский район сменяется Борисовским, а тот самым крайним — Грайворонским. И с каждым километром число блокпостов возрастает.

Со временем Николай начинает поднимать руку при виде военных. Они машут в ответ.

— Тут они меня уже знают, — говорит он. — Мы не дружим, но если шо треба по мелочи — я пособляю. Поесть иногда просят. Сказал им: «Я до вас часто не буду ходить, и вы до мене не ходите. Бо вас вычислят, мене дом ***». А дом хоть поганенький, но свий.

Ближе к границе населенные пункты перетекают один в другой. Соседние дома стоят в разных селах. Грайворон сменяется Горой-Подолом, та переходит в Глотово. А через дорогу от Глотово начинается Козинка, за которой — уже Украина.

«Я и буду жить здесь, пока не сдохну»

Сначала кажется, что Козинка ничем не отличается от других сел: такие же деревянные и кирпичные дома, такие же утопающие в снегу теплицы, лай собак.

И лишь приглядевшись, понимаешь, что здесь все иначе. Смотришь на дорогу, а на ней нет следов. И вдруг осознаешь, что все перед тобою безжизненное. Целое, добротное, но пустое и брошенное: никто не зажжет свет в этих окнах, когда стемнеет.

До начала боевых действий Козинка была вполне благополучной — со школой, детским садом, магазинами, домом культуры, фельдшерско-акушерским пунктом и даже МФЦ. На карте у этих учреждений до сих пор обозначены часы работы, хотя они не откроются ни завтра, ни послезавтра.

По улицам сновали автомобили с российскими и украинскими номерами: прямо на окраине находился погранпункт «Грайворон — Великая Писаревка». Да и сами селяне часто ездили в Украину, где у многих живут — а может, уже только жили — друзья и родственники.

Людям пообещали выплатить компенсации за дома, но пока дают лишь по 20 тысяч рублей в месяц на съем. Из тысячи человек осталось то ли семь, то ли пять — этого достоверно никто не знает: у ныне разрушенного погранпункта должны жить мать с сыном, но их давно никто не видел. С другой стороны, считает Николай, если б убило — уже знали бы.

Николай тоже живет здесь. Но когда становится особенно страшно, пережидает в съемном доме. Сейчас он хочет справиться о соседях и покормить собак, которых некоторые селяне пока не могут вывезти.

— Мы далеко не поедем. Только с краю подивитеся, шо происходит. А то минируют все здесь, — говорит, выходя из машины.

Некоторые дома разрушены, на повороте к улице Трудовой стоит сгоревшая легковушка. Из изгороди напротив дома Николая выходят два пенсионера — Алексей Петрович и Катерина Матвеевна. Им глубоко за восемьдесят, и говорят они уже с трудом.

— Никого здесь не осталось почти, никого. Кажут нам: уезжайте отсюда. Снимайте, шукайте. А на шо мене шукать? У мене своя хата есть. Я и буду жить здесь, пока не сдохну, — смотрит Алексей Петрович устало. — Хотя страшно — каждый день стреляют. Но я здесь всю жизнь. 40 лет на селе проработал, ветеран труда.

— У меня мама с Лукашовки, Сумская область. Это здесь рядом, — добавляет Катерина Матвеевна. — Жили мы с украинцами всегда душа в душу. У меня там родных много. Люди как люди.

Что с ее украинскими родственниками, пожилая женщина не знает.

— Мабуть, нема уже никого. Ни дядек, ни сестер. Ни Таньки. Мы ж не знаем — не ходим же больше туда, — машет она рукой.

Телефонной связи в Козинке нет. Когда село закрывали, перебили даже электричество, но Николай сам восстановил его, «чтоб дед с бабкой жили». Он же привозит соседям еду.

Этот заезд в Козинку длится не больше получаса. В небе раздаются глухие раскаты.

— Это «вылеты», — говорит Николай. — Значит, скоро будут и «прилеты».

Устремляя авто в сторону Грайворона, он на минуту останавливается и быстро бежит к дому, где за забором лает собака, бросает ей буханку серого хлеба.

«Люди там не виноваты»

Раиса и Алексей Шевченко ощутили «прилеты» на себе. И не один раз. Сначала их дом в Козинке разрушило и убило собаку Шарика. Затем ранило саму Раису Николаевну. Сейчас семья живет у дочери в селе Головчино, что в паре километров от Козинки. Говорят: «Поближе к дому хочется быть».

— Первый раз было в прошлом году, 6 июня. Час ночи или около того, мы спим, — вспоминает Алексей. — И тут вдруг як шарахнуло! Я кричу: «Баба, ты жива?» Як раз попали в крышу, во двор и в фундамент — три снаряда було. Если б у окна взорвалось — нас бы и не было уже. Окна повыбивало, двери вылетели. Мы выйти хотим, а у веранды розы свалились — длинные такие, метра по три, и богато их. И через них не пройти никак. Мы их давай вырезать, ломать, а они дуже колючие. В общем, только к пяти часам смогли выехать со двора.

Шевченко поехали жить к детям. А второй раз встретились с дронами 1 октября, когда решили вернуться в Козинку за вещами.

— Думали, возьмем хоть утварь, хоть тряпки какие. Машину наняли, — продолжает Алексей. — Стоим уже около двора. Только погрузили все, ехать надо, и вдруг дрон как шарахнет: поди и пойми, откуда взялся. Полметра или метр от машины: всё — пробило ее, не заводится, искры нема. Витя-то, водитель, пока лазил-лазил, смотрел, я говорю: «Давай в гараж заведем, у меня ж там пусто». И пока ворота открывал, второй дрон взорвался. Раисе три осколка прямо в спину. Машину быстро справили и поехали в больницу. А когда выезжали — еще дрон видели. И я вот думаю, что Бог спас нас, что машина сразу не завелась и мы в гараже прокопались, а то б и третий тоже по нам полетел бы.

С того дня Шевченко дома не были. Раисе Николаевне в Грайвороне оказали первую помощь, а дальше отправили в Белгород. Врачи вытащили из спины один осколок, а про два других сказали, что лучше не доставать — мелкие, дырку при операции придется резать больше, чем беспилотник пробил.

От налета женщина так и не восстановилась: говорит, постоянно болит спина, голова и руки. Да еще появилась аллергия — по телу пошло покраснение.

Почему они попали под атаку, ни Алексей, ни Раиса не понимают.

— Поначалу там недалеко хлопцы были, — говорят они наперебой о военных. — Но они день побыли, а у нас дома их не было. Поди ж пойми, почему он на нас напал. Тогда ж, когда у нас дом разбило, и пес пострадал. Он во дворе был. И, наверное, от стресса у него сначала отнялись ноги, а на третий день умер.

— Кабы мы в Козинке жили, мы бы сейчас колядували, рождествовали. Сейчас же святки, а це у нас такая украинская традиция. Украина — золотая страна, золотая, — говорит Алексей с любовью. — Я на велосипед — и в Великаю Писаревку на базар. И люди золотые, и цены дешевше — красота. В Донецке выступал, на гармони играл — я же участник художества. И на Сорочинскую ярмарку ездили. Сорочинская ярмарка у Гоголя — знаете же? А Лукашовка — у нас в школе оттуда хлопцы учились, мои одноклассники. Люди там не виноваты, не виноваты. А что ты сделаешь? — заканчивает он с горестью.

От той жизни, которую вспоминают Алексей и Раиса, больше ничего не осталось. Никто не знает даже, цела ли такая близкая для Козинки Лукашовка.

— Сидим, як у клетке, никуда не ходим, — говорит Раиса. — У «Пятерочку» даже бежишь и боишься. Хлопцы кричат: «Тикайте оттуда». И в убежище бежишь или ще куда. Новый год не праздновали. Винца налили, сидим: то ли прилетит снаряд, то ли не прилетит. А если облетит нас, то в кого попадет? Вдруг кому на дом, какой уж тут праздник.

— Лягаешь и думаешь, проснешься или нет, — добавляет Алексей.

— Все время пид страхом. Разве ж это жизнь? Это не жизнь, а существование. Одна мечта есть: вернуться до дому и чтоб не было ***.

«Свои на своих»

В 2023 и в 2024 годах в Козинку заходила украинская армия. Эти эпизоды признавало Минобороны РФ. В селе шли бои, свидетелями которых были и местные жители. Никто, конечно, тогда не смотрел в окна — прятались по подвалам, молились или пытались бежать. В первый раз под огнем погибли двое селян, во второй — никто, но именно после второго раза Козинка опустела. Тогда власти, пользуясь тем, что ВСУ зашли лишь на окраины, сумели эвакуировать большую часть жителей. Многие выехали сами.

Баба Шура — так в Козинке зовут Александру Северину — долгое время оставалась одна на своей улице, самой ближней к границе. Но когда село закрывали, выехала и она. Теперь снимает на пособие дом в Горе-Подоле.

Вечереет. Небо заволакивает плотная пелена туч и местные считают, что это хорошо: дроны в такую погоду летают редко.

— Як украинцы первый раз заехали, я не бачила. Только бачила, как они до себе вертаются. Я в тот день во дворе была. Слухаю, что-то гудит: мабуть, они идут. У меня в заборе такая дырочка, и я туда дивилася, считала: 10 машин мимо дома проехали. На последней сидели сверху солдаты: едут, смеются. Соседи потом рассказали, что украинцы, кого на улице встречали, они не били, не вбивали, но отбирали телефоны, чтобы никто не позвонил никуды. А когда уже обратно поехали, все телефоны сложили на поваленное дерево, жители потом их забрали, — рассказывает она.

Ни заходы ВСУ, ни бои, по словам Александры, не пугали ее. Испугалась лишь один раз — когда за воротами ее дома на оставленной всеми улице раздались шаги.

— Я в тот день пообедала и сидела за столом. Вдруг бачу — за калиткой чьи-то ноги мелькнули. Нема никого тут, а кто-то пришел. Вроде и есть люди в Козинке, но далеко. Я встала выходить, только поднялась — глядь, солдат наш с рюкзаком и автоматом через забор стремнул. И бежит до ворот. Берет палку, которая была положена, чтоб ворота не открывались, и снимает ее. Я встала в коридоре: «Ребята, а шо это буде?» Думаю, шо-нибудь загонят сейчас, машины какие-то. А он бросил палку, стоит, трусится: «Ой, мы не знали, что здесь живут люди». Из ворот заходит еще один, высокий, без фуражки. И еще. Идут до мене втроем. Большой спрашивает: «Нас начальство послало. Говорят, там бабушка живет, наверное, сто лет — пойдите, помогите ей что-нибудь». А я говорю: «Если начальство послало, шо ж ты через забор лез?» Один всё трусится: «Бабушка, может, вам водички принести?» «Мене, — говорю. — Уже принесли. Есть у мене водичка». Тогда большой спрашивает: «Бабушка, не знаете, сколько здесь дворов уехали, а сколько осталось?»

«Да, — говорю, — мене ж як раз делать нечего на старости, я и ходю по улице, считаю, кто поихав, а кто не поихав». Они такие: «Все поняли. Ну, вы закроете ворота?» Я говорю: «Закрою». И ушли.

— вплоть до последнего ездили друг к другу в гости, гуляли на ярмарках и вместе справляли праздники. Она и сама родилась в Сумской области. Сейчас у нее под Харьковом живут родственники.

— Они ко мне очень хорошо относятся, очень, — она задумывается и вдруг становится грустной. — У меня у братов дети — племенники. Один вышел скот свой выдаивать. И утром в шесть часов… дрон… — начинает плакать, утирая слезы рукой. —Убили племенника.

«Когда различаешь дроны, уже не так страшно»

Ночь в приграничье либо мертвенно тихая, либо оглушительно громкая. Третьего не дано.

Стоишь среди улицы — ни один человек не ходит и ни одна машина не едет. Даже природы не слышно. И вдруг — громкие, словно удары барабана, выстрелы. Один, другой, третий. Раскатится эхо — и вновь все смолкает.

Так повторяется по кругу.

В хате Татьяны Сологуб и Николая Гордеева свет горит только на кухне. Окно, выходящее на проезжую часть, затянуто черной целлофановой пленкой.

— Это чтоб с улицы не было видно, что тут живут, — говорит Татьяна. — Чтоб не привлекать дроны.

Второе окно — во двор — завешено лишь наполовину: должен же быть хоть какой-то естественный свет.

На кухонном полу уставлены ящики с луком и чесноком, разносолы — последний урожай, собранный в Козинке. Татьяна с Николаем покинули свое село одними из последних — в октябре. Далеко решили не перебираться, потому что у Татьяны была работа на свинокомплексе. Но на праздниках его разбомбили.

— Сбрасывали с дрона. Бронемашины побили, бытовой комплекс побили. Скот, наверное, друг друга уже ест, — вздыхает женщина. — Это третья работа, которую я меняю за последние годы: всё свинокомплексы были, и все они уничтожены.

Куда ехать дальше и ехать ли, супруги не знают. Козинцам обещают выплатить компенсации только за оставленные дома — ни за хозпостройки, ни за землю они ничего не получат. Правда, жилье власти оценивают в приличные суммы: хотят давать 90 тысяч рублей за квадратный метр. Но есть много нюансов.

• Во-первых, сами люди этих денег не увидят — правительство, как объяснили селянам, будет напрямую расплачиваться с продавцами.
• Во-вторых, если нашел жилье дешевле, то разницы не получишь: просто бюджет сэкономит на твоем расселении. В-третьих, неизвестно, когда эти деньги вообще будут: кто-то слышал, что по весне, кто-то — что через полгода.

Никакой определенности. Только ожидание под дронами и артиллерийскими выстрелами.

Один ехал на велосипеде утром — прямо на него снаряд сбросили, ранен. Сереже Пономаренко, — вспоминает Николай об односельчанах, — на машину сбросили: она сгорела вся, он сам сильно обгорел. Женя Орликовский пострадал от дронов, Ольга Пономаренко, Григорий Петров — у него теперь одно ухо не слышит. Женьке Гаврисенко в хату влетело…

Все это произошло уже после расселения Козинки — в соседних с ней селах, и Николай с Татьяной рассуждают так: раз уж и здесь небезопасно, то почему нельзя вернуться домой? Там, говорят, хоть стены родные.

— Тем более мы уже эти дроны по звукам различаем, — говорит Николай. — Если украинский летит — он пищит, як комар. А если российский — жужжит, як шмель. Когда различаешь, уже не так страшно.

Часть II. Жизнь вернувшаяся

Другой образ

Белгород — набор силуэтов. В темноте видишь лишь очертания многоэтажек, деревьев и фонарных столбов. Уличного освещения нет и не предвидится — город вместе со всем регионом на грани блэкаута.

В ночь с 8 на 9 января украинская армия нанесла ракетный удар по Белгородской теплоэлектроцентрали. В домах пропали свет и тепло. Их удалось восстановить, но даже губернатор признал, что резервной генерации для обеспечения всех нужд не хватит.

«Мы выстраиваем перечень действий, которые позволили бы нам помогать людям, в том числе при потере тепла и электроэнергии, будем перевозить в те муниципалитеты, которые способны принять такое количество людей, или перемещать их в другие регионы. Ни в коем случае не говорю, что сейчас нужно бросить все свои вещи и заниматься тем, чтобы переезжать. Категорически нет. Нужно просто понимать последовательность своих действий в случае сложной ситуации. Если есть возможность, переезжаем, перевозим детей к родственникам — там, где есть тепло и электроэнергия», — обратился он к жителям.

Слова губернатора вызвали резонанс в медиа, но не панику среди населения. Это хорошо понимаешь, когда рассветает, и город вдруг показывает, насколько он живой. Те улицы, по которым полтора года назад редкие прохожие перемещались от укрытия к укрытию, сегодня полны людьми. Машины даже сбиваются в пробки.

На Соборной площади в центре города — высокая елка, украшения и киоски с блинами, сладостями и кофе. Правда, сейчас они не работают — просто стоят как новогодние декорации.

Глаз цепляется за ступени, ведущие от площади к Вечному огню. Точнее — за то, чего на них больше нет: за отсутствие цветов, свечей, портретов людей и мягких игрушек. Не знающий человек не сможет понять, что главная площадь Белгорода — место скорбное.

Конец 2023 года отметился массовыми и взаимными обстрелами населенных пунктов. 30 декабря Белгород был атакован реактивными системами залпового огня. Снаряды упали в том числе на Соборную площадь, где в тот момент проходили новогодние гуляния. Погибли 25 человек.

Город не забыл о трагедии: в прошлом году на пешеходной улице открыли памятник жертвам. Цветы и мягкие игрушки несут теперь туда.

— Почему-то обстрелы стихли. За полтора года было только два серьезных эпизода: попадание в десятиэтажку, когда целый подъезд рухнул, и последний удар по ТЭЦ 9 января. Стало полегче, и люди вышли на улицы, — рассказывает местный гид Александр, попросивший изменить свое имя. — Я тоже помню город пустым, но тогда нас обстреливали беспрерывно, а теперь, считай, ничего и не происходит. Даже открываются новые заведения: вот кофейня — она только в октябре начала работать. Новиков свой фирменный ресторан открыл. Идет какая-то жизнь.

Сохранить анонимность гид просит неслучайно. 12 января губернатор Гладков заявил о начале борьбы с «внутренними врагами», а потом пояснил: речь о тех, кто «сеет недовольство». В какой момент рассказ о тяготах жизни близ фронта превращается в смутьянство, никто точно не знает, и человек, далекий от политики, боится стать врагом для властей, сболтнув лишнее.

Первичный список «сеющих панику» уже составлен: в него вошли ряд региональных пабликов, слишком активно рассказывающих о проблемах белгородцев, канал критиковавшего спецоперацию предпринимателя Константина Бессарабенко, а также ресурсы сторонников Светланы Лады-Русь*. Больше всех, очевидно, белгородских чиновников раздражает независимый Telegram-канал «Пепел», который ведет команда журналиста в изгнании Никиты Парменова*. Это заметно по выпадам местной пропаганды.

— Ну это же прецедентный случай, когда оппозиционное «иноагентское» медиа становится основным источником новостей в регионе. Когда у него чуть ли не самое большое число подписчиков в Белгородской области, — замечает гид.

В борьбе с «Пеплом» доходит до смешного. 12 января местный пропагандист Владимир Бабин оставил в соцсетях разгромный пост о «внутренних врагах». В нем есть фрагмент: «Из последнего, что прямо-таки возмутило — иноагент, предатель и нацистская подстилка Парменов сидит в Тбилиси, но активно занимается организацией подвоза воды тем, кому воду еще не дали». Много зла принесли «иноагенты» белгородской земле.

— После этого власти объявили, что придумали программу «Соседи помогают друг другу», в рамках которой хотят организовать подвоз воды при перебоях, — усмехается Александр.

— Устали уже от этого. У людей пограничное состояние: даже многие из тех, кто поддерживал, теперь разочарованы. У меня знакомые предприниматели сначала были очень «за», а теперь, когда налоги повысили, говорят: «Нет, ты был прав. Надо заканчивать». Потому что у людей бизнес может просто закрыться. — Александр от холода кутается в шарф. — А таких выставок у нас очень много — власти пытаются поддерживать имидж прифронтового города. Это их PR-стратегия. Но у меня большой круг знакомств, и я не вижу среди них людей, у которых такой образ Белгорода был бы востребован.

«Военные готовы платить сколько угодно»

Илья Костюков называет себя «последним белгородским политическим активистом». И другие говорят о нем то же самое. Не потому что чересчур смелый — хотя не без этого, — а потому что дело безнадежное: какая уж сейчас политика в приграничье?

— Большинство активных уехали и правильно сделали, — говорит он. — Это я дурак: думал, что можно все-таки что-то здесь поменять.

Во время последней президентской кампании, когда белгородцы перебегали под обстрелами от укрытия к укрытию, Костюков организовал в городе штаб в поддержку Бориса Надеждина — единственного кандидата, говорившего о мире. Собрал команду из десятка человек и добился неплохого результата: двух с половиной тысяч подписей.

— Это были прекрасные дни моей жизни. Приходили безумно приятные люди: поддерживали, приносили вкусняшки, кто-то даже стихи писал на этот счет. Мужичок один интересный, у него был стишок, но он его так тихонечко-тихонечко читал, чтобы никто не услышал и не записал. У меня слезы на глаза наворачиваются, как это было здорово. Причем шли люди самых разных возрастов: и старики, и молодежь, и средние — все. Но, к сожалению, не зарегистрировали нашего кандидата.

То, что белгородцы, несмотря на риск, шли подписываться за мир, Костюков объясняет усталостью от боевых действий.

— Естественно — четыре года уже все это длится. Если мы сейчас проведем опрос населения, мол, «давайте заканчивать», то кто откажется? Только какие-нибудь сумасшедшие бабки, — резко говорит он.

Похожий опрос в январе проводило местное издание «Фонарь». 24% респондентов заявили об опустошенности и разочаровании от происходящего, 23% сказали, что чувствуют, будто жизнь поставлена на паузу, 11% сообщили, что готовы потерпеть, а еще 8%, что «все идет по плану»: «СВО по-своему, моя жизнь — по-своему». Меньше всего оказалось тех, кто активно поддерживает боевые действия — 6%. Остальные воздержались.

Все-таки Харьков для белгородцев не чужой город. У меня научный руководитель в вузе была украинка. Остальные преподаватели тоже особо не радовались. Это потом пропаганда стала работать, и многие качнулись в сторону поддержки, а теперь устали — это очень заметно, — рассуждает Илья.

Все время, пока идут боевые действия, Костюков работает военным юристом — разбирается с контрактниками и призывниками.

— До 2024 года было много людей, которые хотели с армией разойтись. Сначала мобилизованные обращались, но потом в основном контрактники пошли, — рассказывает Илья. — Долго получалось им помогать, особенно если по семейным обстоятельствам уволиться хотели. Был случай: паренек молодой, 26 лет, у него жена — ей 18. Родила ребенка. Он на СВО, а ей скучно. Она решила: что я в 18 лет буду сидеть с ребенком? Отказалась от родительских прав и развелась. Получается, отец — единственный опекун: мы с ним добились увольнения. У кого-то брат — инвалид: родители умерли, присматривать некому — тоже контракт расторгли. И много было таких историй до прошлого года. А потом как отрезало: никого не хотят увольнять. Я теперь даже отказываюсь от таких дел. Военные готовы сколько угодно платить, лишь бы им пообещали, что уволят. Но я признаюсь честно: «Будем год биться, хоть миллион мне заплатите, но не получится». Если командир не войдет в положение, ты хоть голову разбей. Поэтому все больше занимаюсь призывниками — хоть им помогаю.

Часть III. Дорога из дома

Шебекино и его окрестности — страшное место. С начала боевых действий число погибших и раненых местных жителей идет на сотни. Дома обтянуты антидроновыми сетками, некоторые разрушены.

Стрельба — еще чаще, чем в грайворонском приграничье. Почти без умолку.

И все здесь знают, что соседний украинский Волчанск, который шебекинцы воспринимали как родной, в руинах.

Таксисты сюда едут неохотно: сбрасывают заказы. Соглашается только шестой. Дорога — как и на Грайворон — в военных блокпостах и предупреждениях об атаках беспилотников.

Но люди здесь тоже живут. И их сюда порой даже эвакуируют.

Андрей Солнцев выходит к воротам пункта временного размещения на самой окраине города. Бывший дом отдыха «Первое мая»: десяток выкрашенных в тусклый бежевый цвет зданий. До границы 6 километров, постоянные раскаты артиллерийских выстрелов. Мимо то и дело проезжают военные авто и проходят люди с автоматами.

— Я тут еще только две недели, — говорит Андрей, идя по коридорам ПВРа. В холле два десятка человек смотрят телевизор. Тяжелый запах, похожий на тот, что бывает в геронтологических отделениях. — До этого снимал под Белгородом, но оказался тут, — он не объясняет как.

Куда важнее, впрочем, где Солнцев жил до всех переездов — на крайней улице в приграничном селе Середа. 35 километров до Шебекино, до Украины — 700 метров.

— Врать не буду: я в 2022 году с тюрьмы пришел. Статья «народная» — 228. Не продавал, только сам. Освободился в июне, — начинает рассказывать он. — Середа тогда уже была закрыта, полицейские сказали: «Давай мы тебя в ПВР отвезем?» А я им: «Ну нет уж, везите домой». Довезли до поворота на село — дальше побоялись. Дошел пешком до блокпоста: солдаты сначала не хотели пускать, но потом отступились: «Раз смелый — иди». Прихожу — дом разграблен, машина угнана; писал заявление на этот счет, но никого не нашли, сказали: «Мародеры похитили».

Дом Андрея на тот момент был одним из трех жилых в Середе, хотя до начала боевых действий село считалось немаленьким — больше 300 человек. Солнцев разбил огород и пасеку, развел кур. Обустроил хозяйство. Обстрелы, говорит он, велись, но не свирепые — жить было можно. Впрочем, чем дальше он рассказывает, тем больше сомневаешься, что хоть кому-то стоит так жить.

— Возле моего дома с десяток прилетов, наверное, было. Я считаю этак в радиусе метров двадцати. Осенью 2022-го дрон над участком завис и скинул что-то: наверное, по крыше хотел попасть. Но был ветер, и снаряд этот сдуло — только окно выбило. Ну, я заклеил его и дальше живу. В 23-м году приехали солдаты: поставили у соседнего дома миномет и давай обстреливать украинцев. Я к ним подхожу: «Ребята, вы что? У вас мало места, что ли, где миномет поставить?» Они мне типа: «Иди отсюда». В ответ украинский танк начал стрелять — два раза попал по тому месту, где они стояли, а третий — в мою сторону. В сарай попал, дровник разбил. Я потом два дня ходил и дрова собирал. Но если меня спроси, — задумывается он, — мне вот здесь, в ПВР, хуже живется, чем там: потому что там хозяйство, хлопоты, а тут — лежишь только, интернет читаешь.

По осени 2022-го жилых домов в Середе стало два: родственники забрали престарелого мужчину, который вряд ли бы смог протянуть в холода без света и отопления. Андрею в этом смысле было легче: в отличие от многих, он топился дровами.

А в 2024-м Солнцев остался в селе единственным мирным жителем — еще одна семья спешно эвакуировалась.

— Если помните, был момент, когда наш верховный сказал создать санитарную зону на 10 километров от границы. 13 марта началась «движуха»:

Через две недели Андрея «взяли в плен».

— Пошел животных кормить в материн дом. Смотрю: двери в бублик. Захожу, а там солдаты лежат везде: на кровати, на полу, в коридоре — человек 20–25. Спят! Я давай панику поднимать, мол, чего творится? Спросонья-то перепугались все. Потом один из них рассказывал: «Подумали, что какой-то офицер пришел». А как в себя пришли — схватили меня, связали: руки, ноги — ну, целиком. Хотели еще рот изолентой заклеить, но я заорал прям: «Как снимать-то потом? У меня ж борода». Они отступились: мол, сиди тогда молча. Я говорю: «Хорошо. Буду сидеть и молчать». Держали часов пять связанным: телефон весь перерыли, паспорт посмотрели. Так-то все военные здесь меня знали, а это «вагнера» пришли — видимо, как раз для наступления.

Развязав Андрея, «вагнера» посетовали ему, что хотят есть и пить.

— Я им кормежку дал — были запасы. Потом говорю: «Слышь, здесь колодец рядом, давай я вам воды принесу: меня не трогают». Я с дронами договаривался там: махал, показывал, что меня убивать не надо — я мирный. Ходил вообще везде свободно. Баню топил без проблем. И вот выхожу за водой, смотрю — а мой дом, мой дом, — повторяется он, — разбит.

Поняв, что дом уже не починит, Андрей уехал жить к матери в село Дубовое под Белгородом. Но в Середу периодически возвращался — чтобы забрать вещи и справиться об остающихся сельских животных. А прекратил он туда ездить в мае прошлого года, когда чуть не погиб.

— Иду уже обратно — дрон летает. Ну я машу руками: мол, посмотри — у меня простая футболка, ни бронежилета, ничего нет — я мирный. Он впереди меня зависает, будто смотрит. Потом раз — на землю падает и взрывается. Недалеко от меня. Не знаю, что это было, но не ранило. Иду дальше, поднимаюсь на серединскую горку, и начинает миномет работать. Выход — бу-у-у, три секунды — взорвался в посадке. Буквально метров двадцать от меня. Я дальше иду — ровно по центру дороги, не бегу, ничего. Опять: бу-у-у — выход. С правой стороны облетело и взорвалось. Потом еще раз. Я иду дальше и все про себя думаю: «Ну хватит, ну хватит. Ну неужели не видно? Я же гражданский». Опять: бу-у-у — выход. И снова где-то мимо пролетело. Страшно, очень страшно. Поднимаюсь на горку — там еще дрон висит. Я идти продолжаю, но в голове уже только одно: «Ну видно же, что гражданский. Перестаньте, перестаньте, хватит. Да что ж вы творите, мужики?» Дрон стоял, стоял, потом вжух — в сторону Украины. Прошел еще три километра — ФПВ догоняет: я их различаю, потому что они визжат: «Ви-и-и-и». И летит низко, 3–4 метра над землей. Оборачиваюсь к нему, молчу. Про себя думаю: «Ну мужики, ну решили же уже все… А если не решили, то куда от него убежишь?» Он висит, ничего не делает. Я дальше иду. Он «ви-и-и» рядом — и куда-то полетел. «Фух, — думаю, — значит, ты не по мою душу». Вдруг солдаты наши из кустов — типа «иди сюда». Я подхожу, они: «Сумку бросай и за нами». Отводят в посадку, берут телефон, удаляют оттуда все видео из села: «Это секретная информация». «Да, — говорю, — какая ж секретная? Это дом мой разломан». Берут паспорт, связываются со своими: мол, проверили. Говорят: «Мы за тобой следили с того момента, как ты котят кормил». Я: «Ну тогда знаете же, что не шпион никакой». Они не отвечают. В общем, держали долго: ничего не говорят, но и уйти не дают. Еще дождь пошел такой — холодильник. По рациям им приходит команда: «Идите в другую посадку». Переходим — деревья повыше и не так холодно. Вскоре по месту, где мы до этого сидели, начинает танк работать. Солдаты все вжух — и словно сдуло их. В окопе уже сидят. Я говорю: «Куда?» Они: «Прибегай!» Ну ладно, добежал до них, сел. Еще два часа сидим в этом окопе. Дождь льет, все грязное. Потом в блиндаж пошли. Там сидим. В конце концов, приходит солдат: «Тебя сказали обнулить». Я такой: «Что? За что?» А он смеется: «Шучу, — говорит, — сказали идти тебе». Сам меня вывел, показал направление, объяснил, где мины, а где нет их. В общем, вот так я из дому и прогулялся.

В попытках не остаться на улице или — что не лучше — надолго в ПВР в Шебекино, Солнцев дошел до министра строительства Белгородской области Оксаны Козлитиной, до прокуратуры и даже подал в суд. В суде проиграл, но не сдался — пошел на личный прием к губернатору. Тот при нем позвонил в Минстрой и сказал жилье выделить. Но когда это случится — неизвестно.

Личный P.S.

В шебекинском пункте временного размещения живут десятки, а может, и сотни человек. Не у всех такие же драматичные истории, как у Андрея Солнцева, и не все умеют красиво говорить. А многие — просто боятся.

Почтальона из села Нехотеевка Николая Мартынова в мае прошлого года атаковал дрон. Лучше него говорит медицинская справка: «По задней поверхности левой половины грудной клетки, в левой поясничной и левой ягодичной области и по задней поверхности обеих бедер и голеней имеются множественные осколочные раны округлой формы <…> 4 июня 2025 года выполнена пластика ран узловыми швами. Диагноз: минно-взрывная травма». Мужчине тяжело сидеть, но и стоять долго он не может — периодически теряет равновесие. После операции два дня он прожил в бетонных укрытиях в Белгороде, откуда волонтеры и забрали его в ПВР. Его дом в Нехотеевке также разбит, и идти ему некуда.

У Ирины дом в Середе был не оформлен, хотя она прожила в нем с детьми больше 30 лет. Он достался по наследству, и она даже не думала оформлять собственность. Уже три года она в пункте временного размещения, ставшего для нее безвременным. Пытается получить хоть какую-то компенсацию, но безуспешно. Один из ее сыновей погиб на фронте — правда, с украинской стороны. Ничего удивительного в этом нет: в приграничье многие жили на два государства. Незадолго до начала боевых действий Владислав как раз гостил у матери в России, потом вернулся в Харьковскую область — и всё: мобилизация. Второй сын, по ее словам, «прячется» — женщина переживает за него.

А Любовь Ястребова из села Муром в пункте временного размещения с 2024 года. Дом ее уничтожен, но и нового не дают. Хотя обещают.

В комнате Андрея под потолком — большое пятно цемента. Так заделали дыру от снаряда: в мае 2023 года пункт временного размещения попал под обстрел, погиб охранник.

Судя по грохоту за окном, все еще может повториться.

И мир могут увидеть не все.

* Признан Минюстом «иностранным агентом».

** Принадлежит компании META, которая признана в РФ экстремистской организацией, деятельность запрещена.