От чуда до юда

Неудачное чудо

Корни ситуации, сложившейся в иранской экономике сегодня, уходят в эпоху шаха Мохаммеда Резы Пехлеви, в 1960–70-е годы. Тогда Иран переживал то, что с гордостью называли «нефтяным чудом». Доходы от экспорта черного золота, особенно после национализации месторождений в Хузестане и скачка цен в 1973 году, текли рекой. Страна рванула в индустриализацию: строились гигантские металлургические и нефтехимические комбинаты, создавалась современная (по меркам региона) инфраструктура. ВВП рос двузначными цифрами.

Но это «чудо» было весьма специфическим. Нефтегазовые доходы составляли более половины бюджета. Промышленность была очаговой, зависимой от государственных заказов и импортных комплектующих. Но главное — плоды роста распределялись чудовищно неравномерно. Богател шахский двор, узкая прослойка олигархии и чиновничества, в то время как массы сельского населения, мигрировавшие в города, и традиционный «базарный» (торговый) класс оставались на периферии этого «чуда». Роскошь столицы и нищета сельских районов существовали в параллельных реальностях.

В тисках ограничений

Аятолла Хомейни пообещал жителям Ирана справедливость и независимость от «Большого Сатаны» (США). Но в реальности это вылилось не в построение новой модели экономики, а в систематическое разрушение старой без создания работающей альтернативы. Национализация, бегство капитала, разрыв международных связей — все это немедленно обрушило экономику страны.

• Падение ВВП в 1980 году составило: 23,5%.
• Инфляция в первые послереволюционные годы: подбиралась к 50%.
• Обесценивание риала: с 70 риалов за доллар в 1979-м до 1 500+ к концу войны с Ираком.

При всем этом ирано-иракская война (1980–1988) стала важнейшим инструментом для консолидации нового режима. Она позволила: легитимизировать милитаризацию экономики и создать ее стержень — Корпус стражей исламской революции (КСИР).

Именно КСИР стал главным экономическим бенефициаром политики аятолл. Из военно-полицейской структуры он трансформировался в гигантский военно-промышленно-коммерческий конгломерат. Под его эгидой возникли тысячи компаний в нефтегазовой отрасли, строительстве, телекоммуникациях, финансах, логистике. Параллельно сформировались мощные религиозные фонды, также контролирующие огромные активы. Так родилась уникальная иранская «двухконтурная» экономика: официальный, неэффективный государственный сектор и теневая, но могущественная империя КСИР.

1990-е принесли относительную либерализацию и попытки восстановления. Но уже тогда, в 1995 году, США ввели первые масштабные санкции. Ответом Тегерана стало робкое движение в сторону диверсификации: начался рост несырьевого экспорта (нефтехимия, металлы, ковры, сельхозпродукция). Зародился нарратив «санкции — стимул для развития». Однако это развитие было затратным и неэффективным.

А с 2011 г. Иран подпал под коллективные санкции США, ЕС и ООН, призванные побудить режим аятолл отказаться от использования своей ядерной программы в военных целях. Пакет секторальных санкций в отношении Ирана содержит три типовые группы запретов:

• экспортное эмбарго (запрет на импорт из Ирана нефти и продукции других базовых отраслей — от автомобилей до ковров); 
• импортное эмбарго (запрет на поставки в Иран передовых технологий, нефтегазового оборудования, западных материалов и компонентов) и 
• жесткие финансовые ограничения (отключение банков от системы SWIFT, почти полная заморозка валютных резервов Центробанка, блокировка доступа Ирана на рынки капиталов и к международным расчетам в долларах и евро).

Первая фаза санкций (2011–2015) стала шоком для экономики Ирана.

• Нефтяной экспорт рухнул на 76% — с $114,7 млрд до $27,3 млрд.
• ВВП пережил три года рецессии (2012, 2013, 2015).
• Инфляция взлетела до 30% в год.
• Риал начал свое падение.

Иранская экономика, лишенная валютной подушки и доступа к технологиям, погрузилась в кризис. Именно этот шок заставил Тегеран пойти на переговоры и заключить ядерную сделку (СВПД) в 2015 году.

Краткая передышка (2016–2017) показала всю глубину структурных проблем. Снятие эмбарго дало эффект резкого отскока (рост ВВП +8,8% в 2016-м), но это было восстановление потока денег, а не «оздоровление экономики». 

После начала второго раунда санкций (с ноября 2018 г.) экспорт нефти упал ниже уровня 2015 г., страна вновь испытала взрывную и еще более высокую инфляцию (до 60% в год) и очередную двухлетнюю рецессию, причем последовавший в 2020–2021 гг. восстановительный рост не компенсировал последствий спада.

Против всех

Именно тогда была формализована доктрина «Экономики сопротивления». Официальная риторика преподносит эту доктрину как план достижения экономического суверенитета. Ее принципы звучат благостно: борьба с коррупцией, научные инновации, диверсификация, социальная справедливость.

Это не теоретическая модель, а практический набор чрезвычайных мер, сформированный десятилетиями жизни под санкциями. Его цель — обеспечить минимальную функциональность государства и базовую социальную стабильность в условиях торговой изоляции.

Главный принцип этой доктрины — стремление выстроить альтернативные пути для движения товаров, капитала и технологий.

Финансовый обход («дедолларизация под принуждением»):

• Отказ от доллара и евро: Полный переход на валюты стран-партнеров — китайский юань, дирхам ОАЭ, российский рубль, индийская рупия.
• Архаичные и крипто-инструменты: Активное использование бартера, клиринговых соглашений (счетов взаимозачета), системы неформальных переводов «хавала» и легализованных криптовалют для международных расчетов.
• Национальные платежные системы: Развитие внутренних карточных систем.

Торгово-логистический обход («теневая глобализация»):

• «Теневой флот»: Создание или аренда танкеров без страховки и транспондеров для транспортировки нефти с постоянно меняющимися маршрутами и пунктами назначения.
• Параллельный импорт: Закупка «запрещенных товаров» (от запчастей до электроники) через третьи страны (Турция, ОАЭ, Армения) с переупаковкой и изменением документов.
• Переориентация на соседей и незападные центры: Китай становится главным экономическим партнером, а Турция и ОАЭ — критическими торговыми хабами.

Для нейтрализации разрушительного действия санкций внутри страны применяется жесткое государственное вмешательство.

Валютный режим военного времени:

Множественность курсов (до 2023 года). Была создана сложная система:

• Официальный курс (например, 42 000 риалов за $1): Для импорта критически важных товаров (лекарства, продовольствие, зерно). Фактически, огромная скрытая субсидия госсектору и населению.
• Специальный курс для экспортеров/импортеров: Для стимулирования несырьевого экспорта.
• Рыночный курс (например, 300 000 риалов): Для всех остальных операций. Реальный курс девальвации.
• Жесткий валютный контроль: Запрет на свободный вывоз капитала, обязательная продажа валютной выручки экспортерами государству, лимиты на покупку валюты для импорта.

Стратегическое импортозамещение:

• Фокус на достижение самообеспечения в продовольствии, лекарствах, военно-промышленном комплексе и нефтехимии.
• Селективная поддержка крупных госкорпораций (например, в автопроме, сталелитейной, химической отраслях), которые получают льготные кредиты, валюту по официальному курсу и госзаказы.
• «Исламский банкинг» формально становится основой финансовой системы, направляя ресурсы (в теории) на финансирование «реальных активов», а не спекуляций.

Социальный контракт: Субсидии в обмен на стабильность:

• Массивное субсидирование базовых товаров: Бензин, хлеб, лекарства, коммунальные услуги продаются населению по ценам в десятки раз ниже рыночных (мировых).
• Прямые денежные выплаты малообеспеченным семьям для компенсации инфляции.

Реализация этой доктрины позволила Ирану провести определенную диверсификацию экономики (с созданием сильного нефтеобрабатывающего комплекса), добиться частичной самодостаточности в базовых секторах средней сложности и почти полностью заместить западных партнеров восточными.

Но «экономика сопротивления» не смогла защитить Иран от санкционного сжатия нефтегазовых доходов и резкого нарастания бюджетного дефицита начиная с 2018 г. (по данным МВФ, он прирастал на уровне 4,5% ВВП в год). В 2019 г. Ирану пришлось урезать свои масштабные социальные программы и, в частности, программу субсидирования цен на топливо (стоимостью в 1,6% ВВП), что вызвало в стране волну социальных протестов.

Почему в Иране цены растут так быстро

Инфляция в Иране — один из триггеров ухудшения социально-экономической ситуации в этой стране. При этом финансовый регулятор Ирана проводит политику «инфляционного таргетирования» — как, кстати, и в РФ, только ЦБ РФ смог тормознуть инфляцию, а в Иране это не получилось.

Почему не получилось — ответ на этот вопрос дают Али Алихани, Хоссейн Шарифи Ренани и Саид Даи-Каримзаде, экономисты из Исламского университета Азада, в статье Assessing the Impact of Sanctions and Central Bank Independence on Inflation Targeting in Iran. 

Ученые проанализировали данные за 1978–2024 гг., чтобы количественно оценить влияние разных факторов на «разрыв» между целевой и фактической инфляцией в Иране и построили модель, в которую включили 7 ключевых переменных:

• Разрыв между целью и фактической инфляцией.
• Независимость ЦБ (рассчитали специальный индекс).
• Индекс санкций.
• Денежная масса.
• Обменный курс.
• Минимальная номинальная зарплата.
• Волатильность самой инфляции.

Задача модели — показать, как изменение каждого из этих факторов толкает разрыв инфляции вверх (ухудшает ситуацию) или вниз (улучшает).

Модель четко разделила факторы на две группы.

Группа 1. Факторы-«ВРАГИ» (увеличивают разрыв, мешая достижению цели):

• Экономические санкции (наибольший эффект). Это мощный макроэкономический шок. Санкции:

Блокируют валютную выручку от экспорта создавая дефицит валюты.

Вызывают обвальную девальвацию национальной валюты (риала). Девальвация взвинчивает цены на импорт.

Создают атмосферу неопределенности, подталкивая бизнес и население скупать валюту и товары, что еще больше разгоняет цены.

Таким образом, санкции напрямую разрушают основное условие для таргетирования инфляции — контролируемую экономическую среду.

• Повышение минимальной номинальной зарплаты.

Если зарплаты растут по приказу, а не вслед за реальной производительностью труда, издержки бизнеса растут.

Чтобы сохранить рентабельность, компании вынуждены повышать цены на свою продукцию.

Рост цен сводит на нет повышение зарплаты, возникает спираль «цены-зарплаты», и инфляция раскручивается.

Социальная политика (повышение зарплат) вступает в прямой конфликт с монетарной (сдерживание инфляции).

• Высокая волатильность самой инфляции. Это эффект потери доверия и якоря:

Когда инфляция скачет непредсказуемо (вчера 10%, сегодня 20%), люди и компании перестают верить, что ЦБ может ее обуздать. Инфляционные ожидания становятся «раскрепленными» — все закладывают в свои планы высокий рост цен. Эти ожидания материализуются: бизнес заранее завышает цены, работники требуют зарплату с запасом, и инфляция действительно остается высокой.

Высокая и нестабильная инфляция прошлого подрывает любые попытки контролировать инфляцию в будущем.

Группа 2. Факторы-«ПОМОЩНИКИ» (уменьшают разрыв, помогая достижению цели):

• Независимость ЦБ (самый важный внутренний фактор). Речь о реальной, а не декларативной независимости от правительства:

Проблема Ирана — фискальное доминирование. Правительство с дефицитом бюджета часто финансирует свои расходы, заставляя ЦБ «печатать деньги» (прямо или через покупку госдолга). Пока ЦБ — «кошелек» правительства, ни о каком контроле над инфляцией речи быть не может.

• Контроль над ростом денежной массы.

Модель подтвердила: в ситуации в Иране избыточная эмиссия денег («печатание» риалов) ведет к росту цен в долгосрочной перспективе.

• •Стабильный обменный курс. Ключевой фактор для импортозависимой экономики:

Резкое падение курса риала делает импорт дороже. Это вызывает импортируемую инфляцию.

Стабильный курс (пусть даже на контролируемом уровне) сдерживает панический спрос на валюту и разрывает прямую связь между мировыми ценами и внутренней инфляцией.

В условиях Ирана управление обменным курсом — критически важный инструмент сдерживания инфляции.

Таким образом, проблема Ирана — не в неработоспособности самого инфляционного таргетирования, а в том, что для его успеха необходима совокупность институциональных и макроэкономических условий, которых в стране системно нет.

Вместо стабильности

Кроме того, наряду с хронически высокой инфляцией характерной чертой иранской экономики выступает высокая волатильность в динамике ВВП, когда глубокие рецессии чередуются с быстрым отскоком и очередным торможением.

Таким образом, ни меры обхода санкций, ни «политика сопротивления» не спасают Иран от непрерывного взаимного усиления множества дестабилизирующих экономику факторов (девальвации, инфляция, бюджетный дефицит, двузначные процентные ставки и др.), что выливается в итоге в дальнейшее падение производительности и сжатие экономического потенциала. Если полвека назад Иран был растущей экономикой со средним доходом и уровнем благосостояния выше среднемирового, то сегодня он относится к группе бедных, низкодоходных стран — беднее Кубы и ЮАР (по расчетам в постоянных долларовых ценах 2015 г.).