«Катастрофа нужна, чтобы понять, на какой мы стороне»

Сегодня на онлайн-платформах появился новый альбом «Аквариума» «Странные новости с далекой звезды». Назван он по имени одной из песен, уже знакомой слушателям по нескольким зимним концертам группы. А примечателен еще и тем, что это первый с 2022 года альбом, который вышел под авторством «Аквариума». До этого пластинки выходили под маркой «БГ+», и казалось — как слушателям, так и музыкантам, — что иное уже невозможно. Как невозможно вернуть все, что было «до». Но вот же он: 10 песен, то самое имя, тот самый звук. И много непривычного, благодаря чему альбом звучит как одно из самых жестких за четыре года публичных высказываний о происходящем. Накануне выхода альбома мы поговорили с Борисом Гребенщиковым*.

«Жить не бывает страшно»

— Альбом многим покажется более прямолинейным, чем обычно. В ваших песнях привыкли искать метафору, разгадывать их, как загадку. А здесь некоторые вещи будут восприняты как прямое высказывание. Как вы к такому восприятию относитесь?

— Когда мы выпускаем песню или альбом, каждый абсолютно правильно относится к этому — так, как он хочет. Хочет разгадывать — пожалуйста. Хочет принимать как прямое высказывание — пожалуйста. В этом альбоме могло быть значительно больше песен, половина не вошла. Но получилось ровно столько, сколько нужно было.

Знаете, мне как раз сегодня поутру, перед нашим разговором, снился удивительный сон. Снилось, что я в Петербурге на Пушкинской улице, где у нас студия, стою в многоэтажной очереди, которая идет наверх по лестнице в бывшую мастерскую художника или поэта-обэриута, который был другом Введенского, и там какие-то псалмы поют очень красиво. И мне становится ясно: то, что мы можем заниматься в этой жизни искусством, это такая благодать, которая несравнима ни с чем, это великая честь и великое счастье. И не важно, получаем мы за это деньги, не получаем, платят нам или преследуют нас за это. Важно, что у нас есть возможность поделиться тем, что есть в душе, а с этим чудом ничто сравниться не может.

И я, когда проснулся, понял, что мне даны слова именно для того, чтобы об этом сказать. И этот альбом для меня сюрприз в том смысле, что я никак его не корректировал, не редактировал. Просто как песни ложились на душу, так их и писал, не думая о том, хорошо это или плохо, правильно или неправильно. Просто записывал то, что чувствовал.

— Между прочим, в Петербурге действительно на днях открылся музей Введенского.

— Случайного ничего не бывает.

— Вы начинаете альбом песней «Поговорим о мертвых». В ней много месседжей, которые буквально совпадают с нашей действительностью. Про то, что «живые не в счет — их пруд пруди, а мертвые — как орден у всех нас на груди». Мы видим рождение культа смерти. Это способ сознательно манипулировать людьми — или нам самим стало слишком скучно или страшно жить?

— Жить не бывает ни скучно, ни страшно. Жизнь — это такой дар, по сравнению с которым все остальные дары — ерунда. Без жизни нет ничего, жизнь — самое великое, что у нас есть. И когда вдруг кто-то начинает спекулировать памятью о погибших много лет тому назад, это выглядит странно. Хочется спросить: ребята, какое вы имеете право прикрывать свои дела памятью о людях, которые погибли задолго до того, как вы родились? Они спасали то, что могли спасти, и спекулировать сейчас этим — великий грех.

— Ну, я думаю, они пытаются себя как бы приобщить: они опоздали на ту войну, поэтому…

— Боюсь, что это не очень хорошо.

«Мы всегда живем в условиях войны»

— У вас есть песня, которая начинается словами: «Нам не дожить до дня, когда будет мир». Это бьет в самое сердце — те же слова я слышала от дорогих мне людей. Но это ведь не только о нынешнем времени. Может быть, мы брошены в такие обстоятельства сейчас, потому что долго не замечали тех десятков войн, которые идут на планете?

— Я совершенно в этом уверен. Мы всегда живем в условиях войны. Просто не всегда замечаем, что война происходит, потому что она где-то далеко от нас: в Африке или в Азии, — и на нее просто закрывать глаза. Но война идет всегда.

Я иногда для передачи «Аэростат», которую продолжаю делать уже больше 20 лет, делал обзоры музыки 20-х, 30-х годов… Вроде бы 30-е годы были такие замечательные, вольготные, без войны. Но потом, когда я начал раскапывать архив, вдруг понял, что все время шла война, все время. И какие-то чудовищные катастрофы: мор, голод — все что угодно.

Времени без катастроф не бывает. Именно потому, чтобы у нас был выбор: на какой мы стороне. Мы на стороне жизни или на стороне смерти? Войны в течение существования человечества идут всегда, это в природе вещей. Вопрос в том, мы поддерживаем эти войны или мы поддерживаем жизнь.

— Мы не поддерживали ни то, ни другое, мы были равнодушны.

— Нет, мне кажется, раз мы живые, мы все-таки поддерживаем жизнь. Но чтобы было электричество, нужно два полюса, минус и плюс. Между ними идет ток, который и есть жизнь.

— Добро и зло?

— Добро и зло — это понятия очень относительные, а вот жизнь и смерть — абсолютные.

У каждого есть возможность выбирать, он помогает жизни или он помогает смерти. Есть старинная китайская поговорка. 

Поэтому еще раз: вопрос в том, чему готов помогать лично каждый из нас. Махать руками и говорить: «Ой как плохо, война», — это не приводит ни к какому результату. А вот реально помочь нуждающимся людям, пострадавшим, людям, у которых возникли какие-то непреодолимые проблемы, — для этого мы и существуем на Земле. Чтобы помогать друг другу. А война будет всегда. Для того, чтобы каждый мог выбрать то, ему ближе и показать — кто он такой.

«Ни на полпроцента не верю государству»

— Я помню, вы выпустили альбом вместе с разными европейскими музыкантами, чтобы собрать средства на украинские больницы…

— Да, собирали средства на детскую больницу. А когда альбом вышел, начальника этой больницы поймали на чудовищном, огромном воровстве. После чего не очень хочется заниматься благотворительностью.

— Когда Дмитрий Муратов* нобелевскую медаль передал в пользу детей-беженцев, мы слышали много реплик: «Зачем жертвуете на детей? Жертвуйте на дроны!» И в ваш адрес, по-моему, то же самое летело. Вас не ранит?

— Больных людей, как правило, нужно лечить, а людей глупых, к сожалению, даже не вылечить. Я с раннего детства привык видеть неадекватных людей и отношусь к этому спокойно.

— Тогда я еще спрошу про неадекватных. Вы единственный, по-моему, кто, попав в реестр «иноагентов», не пошел судиться с Минюстом, чтобы оспорить это звание. Почему? Вам настолько плевать на их решение?

— Мне не наплевать, я просто с рождения ни на полпроцента не верю государству. Поэтому зачем тратить время?

— Четыре года назад я думала, что наступает время солидарности перед лицом того горя, которое на нас свалилось. Но ссоры и склоки остались с нами, причем иногда те, кто против, не лучше тех, кто за. Почему беда не заставляет нас стать людьми?

— Мы и так люди. Просто некоторые сами для себя на первом месте по отношению к остальному миру. И с этим ничего не поделать. Что делать, если человек, кроме себя, ничего не видит и для него «я» важнее, чем все остальное?

«Мандельштам не должен каяться за то, что его убили»

— Появились высокотехнологичные диктатуры: людоеды всё те же, но ходят с «эппл подом» в ухе, как у вас в песне «Апокалипсис», и правду стало сложнее отличить ото лжи чисто технически. Насколько тяжелее с такими диктатурами бороться или хотя бы сохранять достоинство?

— Достоинство сохранять может быть не всегда просто, но без него нельзя. Потому что достоинство — то, что отличает нас от тех, кто нам не нравится. Ты просто смотришь и думаешь: так можно поступать? И сердце говорит: нет, так поступать нельзя.

— «Аквариум» запрещали много лет назад, а сейчас опять запрещают, и вообще асфальтовым катком идут по культуре по доносам всяких идиотов. Цензуру объявили благом. Вот чего нас так тянет обратно в совок?

— Это не нас тянет, тянет правителей. Потому что стадом баранов управлять значительно проще. Это знают во всех частях света. По поводу цензуры вопрос, как показывает практика, нерешаем. Вроде бы и нужно, чтобы со страниц газет не текла грязь сплошным потоком. Но при этом любая цензура — это связывать искусству руки. И пока в стране у искусства связаны руки, у этой страны нет будущего. Она не может развиваться нормально.

— Мы когда-нибудь перестанем заходить на второй круг и сможем признать собственные преступления и ошибки?

— Выбор между жизнью и смертью должен быть у каждого поколения, у каждого человека. Поэтому боюсь, что так будет продолжаться всегда. Но как замечательно говорил мне когда-то мой большой друг-священник, в России ничего не изменится, пока те, кто властвует, не понесут покаяние. Пока лежит этот человек на Красной площади, в мавзолее, и пока все страшное, что было сделано, продолжает оставаться на совести людей, которые правят. Пока они не покаются, ничего не изменится.

— Может, это нам надо на себя взять труд покаяться?

— Было бы странно, если бы Мандельштаму пришлось брать на себя вину за то, что его убили.

«Это уже снова ощущение «Аквариума»

— У меня самая любимая песня на вашем альбоме — «Все кошки серы», про то, что «некому сдать пост». Мне кажется, она про смирение, которое не покорность, а мужество. Но посещало ли вас чувство беспомощности, когда даже мужество не помогает?

— Я очень переживаю за вас, остающихся в России, потому что здесь, в общем, жизнь идет, как она шла всегда. А вы сейчас попали в страшное положение, и очень я переживаю по этому поводу. И очень переживаю, что не могу играть в России.

— Но люди, которые бывали на ваших концертах в России, все равно остаются с вами?

— Незадолго до того, как я переехал сюда, мы играли какие-то концерты — я помню, Нижний Новгород был, что-то еще. И я там смотрю в зал, и в зале такие чудесные люди, бородатые мужики прекрасные, которые явно занимаются компьютерами. И я вижу, как они радуются. Сейчас приезжаю в Нью-Йорк или в Бостон, смотрю — те же лица. Думаю, что очень много людей, которые ходили на концерты «Аквариума» в России, теперь ходят на концерты «Аквариума» в Европе, в Америке, где-то еще.

— Часть «Аквариума» осталась в России?

— Два гитариста «Аквариума» остались в России. Поэтому я долгое время называл существующую группу «БГ+», пока, наконец, вот на этом альбоме музыканты, включая наших ирландцев, не начали склоняться к тому, что это уже снова ощущение «Аквариума», ощущение группы. И я очень рад, поэтому это первый альбом «Аквариума» за пять лет практически. Потому что я понял, что наши, то есть те люди, которые нас слушали, когда мы были в России, продолжают нас слушать. И в России, и вне России. Потому что важен язык, важна душа, а где находиться — это дело десятое.

— А часть «Аквариума», которая осталась в России, участвовала в записи этого альбома?

— Нет. Потому что я не хочу подвергать их опасности.

— С тех пор, как вы сменили географию, мир для вас стал больше — для записей, для работы с другими музыкантами?

— Я переехал в Лондон жить именно поэтому. Потому что раньше, чтобы пойти в студию, мне приходилось, садиться в самолет и лететь в Лондон. Теперь мне достаточно сесть в такси. То есть переехал, можно сказать, исключительно из экономических соображений. Это было за три года до ***.

— Многие люди, которые уехали из разных соображений, и не только из-за ***, все-таки держат в уме мысль, что когда-нибудь можно будет если не вернуться, то приехать. Сходить в гости, посетить дом, который когда-то был твоим. Вы думаете об этом?

— Я буду счастлив, если у меня будет возможность приехать и сыграть концерт. И счастье, когда на наши концерты приезжают люди из России, как они приезжали сейчас в Тбилиси. Но, вообще говоря, я настолько сконцентрирован на том, что происходит сегодня, что думать по поводу будущего и мечтать — нет, не для меня.

«Нет никакого впереди»

— Раз в два-три дня вы выкладываете короткие видео — «Подношения интересному времени». На них то, что еще не вышло на альбомах, но еще будет когда-то записано?

— Бывает то, что не вышло, бывает то, что давным-давно забыто, бывает то, что никогда раньше и не пелось. Я просто решил поделиться с людьми тем, что они иначе никогда не услышат. То, как я сам пою, без группы, без оркестра.

— Вы на последних концертах пели много песен, которых мы очень давно не слышали. Нынешние слушатели их воспринимают иначе, чем те, прежние?

— Нет, я думаю, что таблица умножения какой была, такая и есть. Когда какая-то песня чувствуется настоящей, истинной по своей сути, то все равно, когда ее петь, она все равно попадает в точку.

— А почему вам снова хочется к ней возвращаться?

— Знаете, это не вопрос того, что мне хочется. Мы приходим в зал, когда там еще никого нет, и становится ясно: вот, ага, сегодня… И песни подбирают себя сами.

— Вы до *** записали три очень страшных альбома: «Время «N», «Соль» и «Знак огня». Мы тогда не очень-то понимали, о чем они: на них было то, что нас ожидало впереди. Но все ваши новые альбомы светлые, в них так много счастья. Вы верите, что впереди свет?

И какие бы мрачные переживания ни ожидали людей в будущем, это всегда проверка, это испытание. Ну как вы, нормально чувствуете себя? Хорошо, подкинем вам вот такое испытание. Как вы на него отреагируете? Как в компьютерной игре — новый уровень. И там все сильнее, страшнее, опаснее. Но это не более чем проверка сил. Тебе дается, чтобы ты проверил себя. Мы всегда с этим живем. Хотим мы того или нет.

* Внесен властями РФ в реестр «иноагентов»