Апатия, страх, адаптация, право силы… Но есть и аксиома времени

Это изначально не вполне укладывалось в голове. Прямо с того момента, когда где-то в начале прошлого лета стало понятно, что никакого мира, на который все так отчаянно надеялись, в обозримом будущем не предвидится, что военные действия перешли в режим затяжного тяни-толкая — неожиданная, странная мысль красной лампочкой загорелась в голове: «зимой все это станет длиннее Великой Отечественной», и в это трудно было поверить. Не с точки зрения пересчета количества дней, а эмоционально. На подкорке с детства угнездилось представление, что война, с которой не вернулись оба твоих дедушки, была не только великая, не только отечественная, но и огромная, бесконечная. Страшная. Так выходило по рассказам бабушек. Так было написано в учебниках. Так не просто ощущалось, а было непоколебимой истиной.

А тут вот то, что обещали как просто «операцию», вдруг неожиданно оказывается чем-то более долгим и в перспективе пугающе бесконечным. Где-то в прошлом растворились все былые залихватские камлания вокруг «можем повторить», а впереди нарисовался вариант будущего, для проживания которого нынешним поколениям совершенно неоткуда черпать уроки и навыки. Тому, как жить, что думать и что говорить детям, которые, родившись после февраля двадцать второго, сегодня уже задают вполне связные вопросы об окружающей действительности, придется учиться не по книгам и мемуарам, а самим.

Отдельно примечательно то, что переход рубежа в тысячу четыреста восемнадцать дней приходится ровнехонько на выход страны из затяжных новогодних праздников. Прямиком под старый Новый год. Просто какой-то дурной символизм: отвлеклись, напраздновались, изобразили нормальность, а тут вам набор трудных вопросов, которые власть привычно попытается замести под ковер успокоительной пропаганды и увещеваний от первых лиц, что отныне эта самая нормальность весьма надолго одета в камуфляж.

Как надолго? Когда это кончится? Как оно кончится? К чему готовиться и что планировать для детей? На эти вопросы вряд ли кто даст сегодня хоть сколько-то внятные ответы. Но то, как и чем будет в этой затяжной военной реальности жить окружающее нас общество, можно попытаться понять, приглядевшись к нему, пристально понаблюдав за ним.

Апатия

Интересно, что в процессе такого наблюдения все видят разное. Вот мы говорили раз за разом о настоящем и о будущем весь прошлый год, что на наших фокус-группах «Лаборатории будущего», что на специальных и спонтанных встречах с людьми самых разных возрастов и занятий из разных уголков страны, и общим тоном всех обсуждений звучало отключение от новостной повестки, уход в совсем личное, осознанное отгораживание от вопросов про мечты и надежды. Эдакий немаркий, серенький тон, немного похожий на цвет советских панельных девятиэтажек, в которых все идет как идет, живем день за днем, а там посмотрим. Балансирование на грани между минимумом продуктивного функционирования и уходом в социальную депрессию.

А с другой стороны, другие исследователи рапортуют, что нет, совершенно нет в стране никакой социальной апатии: в стране просто эмоциональный и экономический бум! Специальная военная встряхнула народ, он сплотился и побежал вперед: воевать, покупать квартиры, работать на производствах готовых металлических изделий, брать кредиты, рожать и крепить ряды. Смотришь по сторонам и понимаешь, что все это, конечно, кусочками эдакого страшненького пазла тут и там присутствует, но так, чтобы тотально и повсеместно, то вовсе и нет.

Иначе зачем, к примеру, местные власти столь рьяно пытались создавать в этот Новый год истошно праздничное настроение? Прямо с невиданным размахом и явным перебором создавать по всей стране: световые инсталляции в форме медведей и лошадей, от души разукрашенные елки, карусели в огонечках и ледяные скульптуры, гирлянды во множество рядов и катки с горками.

В Москве это дело появилось невиданно рано, прямо с первого ноября появилось, а дальше только разрасталось и множилось. На Новом Арбате в какой-то момент возникли композиции из альпийских елей и рододендронов в бутонах.

— До Европы теперь не доедешь на Рождество, вот и привезли Швейцарию сюда…

Приятная женщина поздних средних лет, поставив сумки, как и я, разглядывает это диво дивное. Сосредоточенные люди в оранжевых жилетах, сверяясь с планом на смартфонах, расставляют кадки, прилаживают их так, чтобы было красиво, выстраивают их в сложносочиненные композиции.

— Померзнут же…

Женщина печально смотрит на бутоны, вздыхает, берет сумки и идет к подземному переходу параллельным со мной курсом. По дороге выясняется, что нам по пути, разговариваемся:

— Это ж какие деньжищи… Хотя пусть лучше на это, чем…

Обе молча киваем этой нехитрой очевидной мысли, и дальше уже более вольно говорим о том о сем. О том, что все незаметно, но дорожает, особенно платежки за квартиру. О том, что надо держаться за работу, потому что она отвлекает и дает хоть какой-то смысл. О том, что больше всего давят мысли о будущем детей.

— Я в школе работаю, вернее, дорабатываю. Через пару лет на пенсию. Надо просто продержаться, а там дальше проще станет. Можно и еще поработать, зажмурив глаза на все эти новшества в учебниках и программах, а можно нырнуть во внуков. И дальше доживать. Нет, школа у нас в целом хорошая, все всё понимают и не жестят, но вот в соседней маршируют в ногу по полной программе. У них там эти, вернувшиеся…

Тут наши пути расходятся, мы немного заговорщицки киваем друг другу и мимо радостных елок, усыпанных мандаринами, отправляемся вглубь той нашей новой общей реальности, где, даже тихо доживая в личной скорлупе, надо держать ушки на макушке.

Страх

И не только потому, что отныне рядом с нами существуют эти вернувшиеся со всем их пугающим приобретенным опытом и непоколебимой уверенностью в собственной правоте, и которых становится заметно больше. Пока еще не так заметно, как в иных городах и поселках, но тоже достаточно. И уже смотришь по сторонам, включив что-то на смартфоне, чтобы проверить, кто рядом, и не взовьется ли этот кто-то синим пламенем, заметив на твоем экране некоего эксперта-«иноагента», растолковывающего тебе в наушники перспективы национальной экономической политики. А взвиться могут не только вернувшиеся, но и вполне себе обычные с виду граждане, соседи по вагону метро или автобусу, которые свято уверовали в единственно правильный взгляд на происходящее в стране.

Вон, то в одном, то в другом регионе люди попадают под раздачу по доносам от бдительной общественности и профессиональных стукачей. Множится с невероятной скоростью количество оштрафованных и посаженных за неосторожное слово или комментарий в социальных сетях. А порой и за что-то вовсе придуманное. Бдят и обеспокоенные граждане, и правоохранители, и сотрудники разросшихся надзорных органов, и их добровольные помощники, новые общественники. Вокруг потихоньку разливается пусть еще не страх-страх, но осторожность и настороженность. Внимательно следим за тем, что и кому говорим, а порой и что думаем.

Хотя иногда веет и отчетливым страхом, когда на очередной остановке по дороге с работы в поздний автобус вваливается изрядно злоупотребившая пара в хаки и страшных шевронах, с большущими повидавшими жизнь рюкзаками в руках. Оттолкнув замешкавшегося студента в наушниках, шагнувшего было поперек их траектории, они устремляются к моментально освободившимся сиденьям:

— Куууууудаааа прееееешь, …, козел!

Усаживаются, вольготно развалившись, горделиво оглядывают немногочисленных пассажиров и, достав из рюкзака изрядных размеров флягу, продолжают что-то свое, явно никак не связанное с Новым годом, поочередно праздновать. Потом обращают внимание на иллюминацию, проплывающую за автобусным окном:

— Хорошо тут у вас, …! Красиво,б…! Останемся тут, …, на праздники, пожалуй. А может, …, навсегда…

Автобус молчит. Потом опять молчит. И снова отчаянно молчит. Замолкают, пригревшись, и они. Застывают, глядя куда-то вглубь себя и своей истории, и, кажется, задремывают. Но потом вдруг тот, что ближе к окну, вздрагивает, открывает глаза, обводит нас всех неожиданно прозрачным ясным взглядом, взглядом, полным какого-то яростного обещания, и неожиданно и истово крестится на проплывающий за окном собор Живоначальной Троицы:

— Не навсегда, так надолго, …, да!

Адаптация

Когда вечереет, особенно заметно, что город приукрашивается не только силами местных властей. В окнах квартир и на балконах тут и там загораются домашние гирлянды и звезды. Интересно, что их почти не было заметно в предыдущие три Новых года. Возможно, у весьма многих из тех, кто, не обращая внимания на обстоятельства, продолжал вполне рутинно справлять Новый год, как-то не принято это — гирлянды на окна. А те, у кого принято, либо уехали, либо перестали. Да и с кем ни поговори, многие и просто с елками не заморачивались, если в семье нет мелких детей, сводили празднования к минимуму. Не только в том дело, что как-то странно и дико ударяться в разудалое былое веселье, когда совсем неподалеку кто-то ежечасно страдает от военных действий, но февраль двадцать второго будто бы стер или затушевал былые привычки. Какие шары и гирлянды? Где они? На каких антресолях?

Это заметно, когда ходишь по улицам и переулкам одними и теми же маршрутами, регулярно раскланиваясь по пути с одними и теми же людьми:

— Вы тоже заметили?

Молодая пара со смешным шпицем на поводке кивает в ответ и подтверждает, что не только заметили, но и сами подумывают повесить пару гирлянд, только пока не придумали, какие. Мысль эта у них возникла, когда они увидели, что и город в целом активно прихорашивается перед праздниками, и что у соседей на подоконнике загорелась икеевская рождественская звезда:

— Они ее не ставили ни в том году, ни в позапрошлом… А теперь вот зажгли, и нам вроде это как сигналом стало. Подумали, что все это, что вокруг, перестало быть тревожным временным форс-мажором, а стало такой вот жизнью, и что, не жить ее теперь?

А это действительно хороший вопрос. Специальная военная за почти четыре года для многих постепенно переползла из чрезвычайности и временности в вариант жизни в новой странной нормальности, и это особенно касается молодых людей. Вот как этих ребят со шпицем, которые только-только закончили свои университеты в двадцать втором, начали работать и метались потом, как все, судя по их рассказам: приспосабливались и уворачивались. Потом же все как-то устроилось так, что реалии их будто обтекают, не затрагивая особо.

— Ну мы решили и пожениться уже, куда тянуть, чего ждать. Ничего лучшего не дождемся, поэтому вот и план: сначала свадьба, потом огонечки на Новый год, а там и бэбик в перспективе…

И улыбаются немного застенчиво. Им все еще немного не по себе от мыслей о новогодней домашней иллюминации, когда не так далеко на запад живут люди, которые окажутся без света и тепла в этот же Новый год, но адаптация к ненормальной нормальности взяла свое, и они шаг за шагом под нее подстроились и начали в ней жить:

— Одно хорошо, что из-за всего этого, из-за дроновой паранойи теперь никто тут на районе не взрывает петарды на праздники, то ли запретили, то ли не продают, но наш Микки счастлив, он этих взрывов дико боялся…

Право силы

А сразу после праздников в город пришли снегопады, окончательно превратив его в декорацию к рождественской сказке. Удивленно и радостно озирались по сторонам, не узнавая измененный сугробами пейзаж, и взрослые, и дети. А собаки всех размеров и пород радостно скакали по снежной целине. И только автомобилисты грустно оглядывали свои машины, наглухо запертые во дворах. Без машин же, к слову, все стало окончательно тихо и идиллически.

— Я тебе говорю, срочно гони своих сюда, мне срочно откопаться надо!

Во дворе одного из соседних переулков крупный бородатый мужчина в темно-зеленом жилете топчется вокруг своего пикапа, похожего на сугроб, и яростно кричит кому-то в трубку. Сбрасывает звонок, набирает другой номер и снова кричит все то же, вызывая кого-то на подмогу:

— У меня полный багажник тактических укладок для наших, мне их надо до вечера отвезти! Без вариантов. Срочно гони их!

Из-под жилета мелькает тельняшка, градус настойчивости в адрес собеседников в трубке нарастает. Он вообще и раньше выглядел весьма надменно и решительно, паркуясь строго по центру двора, не сильно обращая внимание на удобство соседей. Регулярно загружая и разгружая туда-сюда тюки, коробки и прочий скарб отчетливо фронтового назначения. Порой при помощи подогнанных дворников, а иногда силами каких-то тихих девушек в платочках. И вообще, говорят, у него корочки.

Спустя какое-то время подмога появилась в лице трех хмурых мужчин, вооруженных лопатами и небольшой снегоуборочной машиной, с помощью которых они начали энергично откапывать пикап, закидывая при этом снегом проход к подъезду и другие машины. Бородатый явно спешил, нервничал и подгонял, отмахиваясь от редких робких предложений все же чистить поаккуратнее:

— Да плевать на них! Разгребайте. Если кто вякнет или сунется, …, урою. Мне до них дела нет. Не боись, чисть давай!

Дверь подъезда в какой-то момент приоткрылась, насколько смогла, и из нее выглянул пожилой мужчина в кашне и очках. А за ним в щель протиснулся явно заждавшийся прогулки пудель. Мужчина попытался что-то сказать, глядя на растущую перед дверью гору снега. Но быстро получил в ответ:

— Подождешь! Не до твоих прогулок сейчас. Уеду, откопаетесь.

И он действительно, немного побуксовав, скоро уехал. Оставив за собой во дворе отчетливое представление о новых правилах сосуществования в отдельно взятом маленьком городском сообществе, где прав тот, кто на «правильной» стороне, той стороне, у которой право брать горлом и сила.

А подъезд чуть позже, не дожидаясь официальных дворников, довольно бодро откопали молодые люди, которым с барского плеча были оставлены лопаты.

Время

К слову, это были те самые молодые люди, из окон которых регулярно гремит музыка. Чаще всего современный и не очень рок, но порой и всякие рэп-композиции, к которым у их бородатого соседа, услышь он их, могли бы возникнуть весьма серьезные вопросы. Но, похоже, они до сих пор счастливо не пересекались. Порой они с этой самой своей музыкой, которая в основном про то, что все же светлая будет полоса, устраивались летом на скамейке, таким образом выгуливая двух своих добродушных псов отчаянно дворянской наружности. Тогда еще не случилась история с Дианой «Наоко» Логиновой, но в какой-то момент показалось правильным их все же спросить:

— Не боитесь?

Они как-то сильно удивленно посмотрели в ответ, переглянулись и рассмеялись:

— С чего? Это ж просто музыка!.. И потом, зачем всегда и всего бояться…

Тогда подумалось, что такая вот у них то ли жизненная позиция, то ли форма адаптации, но как-то надо их попытаться уберечь или предупредить про то, что адаптация адаптацией, но настучать могут и привлечь могут, поскольку, вон, и бородатый, и не только он, тут рядом.

Попыталась что-то такое сказать, но они лишь отмахнулись, но музыку все же сделали чуть потише.

Потом, уже в декабре, мы снова столкнулись с одним из них, а он внезапно церемонно раскланялся, улыбнувшись при этом весьма хитровански:

— А я вас тут видел на ютубе. Случайно наткнулся. Понимаю теперь, почему вы тогда нас спросили про то, что мы слушаем и не боимся ли. Но, видите, даже только тут (он широко обвел руками пространство влево и вправо от арки, около которой мы столкнулись) мы такие не одни. Есть вы, мы и тот дядька, что в очках и с пуделем, он тоже правильный, наш, мы с ним как-то говорили, когда он приходил ругаться из-за шума. Да, после того, что случилось с Наоко, понятно, что вы вроде как были правы и вроде как надо потише, но…

Он снова посмотрел по сторонам, на переливающиеся всесезонные городские сакуры, изображающие праздник, на сияющую в конце улицы елку, на мигающие в окнах гирлянды. Помолчал немного, как будто собираясь с мыслями.

Он снова хитро улыбнулся, тряхнул рокерскими кудрями и отправился по своим предновогодним делам. Было совершенно не жалко, что не удалось спросить его, как он и его сверстники относятся к тому, что прямо сейчас перелистывается календарь отечественной истории, и мы отныне живем внутри самой длинной *** за последние несколько сотен лет. О его возможном ответе вполне можно было догадаться.

Похоже, ему, в отличие от нас, обремененных тягой к рефлексии и обобщениям, это совсем не важно. В обществе, где взрослые и учителя либо впали в апатию, либо шагают в ногу, среди людей, которых власть через страх репрессий и насилия упорно толкает в сторону молчания и примирения с обстоятельствами, эти ребята, похоже, сами собой додумались до варианта, при котором вроде бы всяких бессмертных кощеев можно просто попытаться пережить. Сохраняя себя, слушая правильную музыку. Зажигая тихонько на окне личную рождественскую звезду.