Фото: AP / TASS
Первыми с публичной критикой политики Хименеса выступили именно церковники. 1 мая 1957 года на всех богослужениях в Венесуэле было зачитано пасторское послание Рафаэля Ариаса Бланко, архиепископа Каракаса. В этом послании епископ осуждал «неоправданное расходование правительством доходов от продажи нефти, в то время как широкие слои общества находились на грани бедности». В этом мнении «широкие слои общества» оказались совершенно солидарны с епископом.
И здесь политическое чутье подвело Хименеса. Он мог бы провести всеобщие выборы, с высокими шансами на победу, но вместо этого предпочел организовать референдум о продлении своих полномочий. «За» проголосовало 82% избирателей, «против» — лишь 12%.
Но тактическая победа обернулась стратегическим поражением. Отказ генерала от проведения выборов и замену их каким-то «референдумом» и военные, и оппозиция расценили как слабость и неуверенность Хименеса в своих силах. Да так оно, в сущности, и было.
1 января 1958 года военные летчики с авиабазы «Бока де Рио» отбомбились по президентскому дворцу Мирафлорес. Генерал Хименес не пострадал, на следующий день заговорщики были арестованы, но волна антиправительственных демонстраций захлестнула столицу.
Хименес решил «откупиться» от недовольных, произведя кадровые перестановки в правительстве и в руководстве вооруженных сил. Пост главнокомандующего ВМС достался адмиралу Вольфгангу Ларрасабалю, давнему другу Хименеса.
Именно адмирал Ларрасабаль и возглавил «Правительственную хунту», предложившую генералу Хименесу оставить свой пост и покинуть страну. Создатель «Нового национального идеала» потерпел сокрушительное поражение.
Вольфганг Ларрасабаль. Фото: Википедия
Покидая президентский дворец в 1958 году, генерал Хименес оставил своим преемникам хорошее наследство — Венесуэла была страной с самым высоким подушевым ВВП в Латинской Америке. Но по поводу преумножения этого наследства в рядах преемников Хименеса не было согласия. Армия, сыгравшая решающую роль в свержении военного президента, неожиданно для всех отошла на задний план.
Формируя свою временную правительственную хунту, адмирал Вольфганг Ларрасабаль поначалу сделал ставку на военных. Но оказалось, что личности офицеров, включенных им в администрацию, не вызывают большого энтузиазма у протестующих венесуэльцев.
Выяснилось, что противникам Хименеса, в общем-то, нечего возразить против экономической политики бывшего хозяина Венесуэлы. Тем более что отставного президента никак нельзя было упрекнуть в развале венесуэльской экономики — она развивалась вполне успешно, и в необходимости продолжения модернизации страны не сомневались никакие политические силы.
Проблема была в другом — успех инфраструктурных и строительных проектов генерала Хименеса никак не трансформировался в социальный успех большинства населения Венесуэлы.
Да, крестьянин, пришедший на заработки в Каракас, жил комфортнее, чем когда-либо раньше. Но на фоне успехов венесуэльского высшего класса и специалистов, прибывших из Европы, дешевая квартирка на окраине столицы и рабочее место на стройке не выглядели чем-то особенно привлекательным.
Как наладить трансферт богатства «сверху вниз» — на этот вопрос военные не могли дать ответа, кроме тривиального совета хорошо учиться и много трудиться. Изгнанный с вершин власти Хименес говорил то же самое.
Глава правительственной хунты, сместившей президента Хименеса, адмирал Вольфганг Ларрасабаль, человек образованный и умный, понимал, что опираться исключительно на штыки во взбудораженной Венесуэле «образца 1958 года» было довольно рискованно.
Поэтому адмирал заново сформировал хунту, оставив в ней всего лишь одного офицера — полковника Хесуса Леона, которого Ларрасабаль сделал министром обороны. Но не прошло и полугода, как полковник Леон предал своего благодетеля, попытавшись устроить переворот и занять президентское кресло. Всем авторитетным политическим силам стало ясно, что в рядах военных нет прежнего единства, и развал хунты — это вопрос времени. Понимал это и адмирал Ларрасабаль, решивший провести свободные выборы, на которых рассчитывал победить.
Ларрасабаль, что называется, «играл честно». Передав полномочия главы государства юристу Эдгару Санабриа, секретарю хунты, адмирал выставил свою кандидатуру на выборах.
И вот тут произошло самое интересное.
За политическим содействием Ларрасабаль обратился не к правым, а к левым. Причем вчерашнего главу хунты поддержали не только респектабельные левоцентристы из Демократического республиканского союза и социалисты из Независимого национального избирательного движения, но и радикальные марксисты — Коммунистическая партия Венесуэлы. Эти три партии сформировали блок, под знаменами которого адмирал и выдвинулся в президенты.
Адмирал Ларрасабаль, конечно же, коммунистом не был. Но с левыми его объединяло модное в ту пору представление, что экономика нуждается в бюрократическом управлении, что решения об инвестициях должен принимать не бизнес, а правительство, и что предприниматель не может и шагу ступить без указаний чиновника. Все это накладывалось на специфику Латинской Америки, в которой чиновник, инженер, а тем более офицер, имел очень приличное образование, а вот хозяин магазина, ресторана или фермы зачастую едва умел читать и писать. Тем более что треть населения Венесуэлы, несмотря на все усилия генерала Хименеса, оставалась неграмотной.
Однако на президентских выборах 7 декабря 1958 года левые политики потерпели поражение. Вольфганг Ларрасабаль с 34% голосов уступил лидерство Ромуло Бетанкуру, которого поддержала без малого половина избирателей. Поражение левых партий на одновременных парламентских выборах было еще более очевидным — из 132 мандатов им удалось получить только 41. Если избиратели Венесуэлы и хотели справедливости в распределении нефтяных доходов, то явно не по рецептам радикальных левых. Чаяния венесуэльского среднего класса и тех, кто в этот класс только стремился, должен был осуществить президент Бетанкур, снова вернувшийся к власти, которую у него отобрал подполковник Дельгадо Чальбо в 1948 году.
Ромуло Бетанкур. Фото: Википедия
Практика переворота 1948 года оказала очень большое влияние на политику, которую Ромуло Бетанкур начал осуществлять 10 лет спустя. Как писал советский журнал «Огонек» в 1966 году, «Бетанкур объявил войну патриотическим силам».
Под «патриотическими силами» имелись в виду военные и ультралевые, трижды пытавшиеся свергнуть Бетанкура. «Стреляйте, потом разберемся!» — неизменно приказывал Бетанкур своим сторонникам, и каждый раз основные силы армии оказывались на его стороне.
А что касается внешней политики, то Бетанкур провозгласил доктрину, согласно которой Венесуэла не признавала легитимность диктаторских режимов. Поэтому правительство Венесуэлы разорвало отношения с руководством таких стран, как Куба, Аргентина, Перу и даже Испания, не считая десятка каудильо рангом помельче.
Во внутренней политике Бетанкур совершил настоящее чудо: он усадил за стол переговоров генералов, олигархов, профсоюзы и политиков. Они подписали «Пакт Пунто-Фихо» — негласное соглашение делить власть без левых и правых радикалов, и главное, делить нефтяную ренту. Так родилась уникальная система — «демократия клиентелизма».
Государство стало гигантской дойной коровой. Нефтедоллары текли на субсидии, госзаказы, бюрократический аппарат. Партии превратились в машины по раздаче должностей. Голоса избирателей «покупались» обещанием рабочих мест в госсекторе.
В экономике Бетанкур исходил из двух постулатов. Во-первых, надо сделать так, чтобы нефть оставалась как можно более дорогой. Очевидным решением здесь выглядело создание картеля стран-нефтеэкспортеров. И в 1960 году Венесуэла становится одним из учредителей ОПЕК.
Другим постулатом Бетанкура стала идея промышленного развития. Дороги, построенные Хименесом, не помогли разбогатеть простым венесуэльцам. Давайте построим венесуэльскую промышленность, предложил Бетанкур. Реализации идеи мешало то обстоятельство, что все необходимое было проще привезти из Европы и США в обмен на нефтедоллары. И тут Бетанкуру и его преемнику Раулю Леорни пригодились чрезвычайно модные в то время теории Рауля Пребиша, экономического гуру «перонистской» Аргентины.
Рауль Пребиш. Фото: архив
Выпускник престижнейшего университета Буэнос-Айреса, вундеркинд от статистики, Пребиш в 34 года стал директором Центрального банка Аргентины, и прославился гипотезой, объяснявшей все экономические, социальные и политические проблемы Латинской Америки. Это была не просто экономическая модель — это была картина мира, объясняющая историю континента.
Тезисы Пребиша были настолько просты, последовательны и легки для восприятия, что были приняты как откровение:
Своей теорией Пребиш давал научное оправдание глубинным обидам латиноамериканских элит. Он говорил: ваши страны бедны не потому, что ими плохо управляют, а потому, что мировая система устроена против вас.
Пребиш предлагал не унизительное копирование чужих моделей, а «особый путь». И главное — этот путь оправдывал всесилие государства, в котором политики и бюрократы видели источник своей власти.
Промышленный рост — это просто, объяснял Пребиш. Пусть правительство назначит «национально ориентированных» олигархов, выделит им дешевые кредиты, ограничит импорт, введет валютный контроль и жестко зафиксирует обменный курс. Тогда избавленные от конкуренции с импортом национальные предприятия просто завалят страну своей продукцией.
Знающие люди могли бы заметить, что Пребиш пересказывает своими словами гитлеровский «Четырехлетний план развития», четверть века назад составленный СС-обергруппенфюрером Кёрнером. Но Кёрнер на авторских правах не настаивал, а в устах Пребиша теория выглядела респектабельно. Тем более что экономист разбавил ее и собственной идеей — на доходы от нефти нужно покупать не потребительские товары, а промышленное оборудование.
В 1960-е правительство Венесуэлы последовало советам Пребиша. Нефть составляла 90% от экспорта страны, и власти забирали половину доходов нефтяников. Эти средства были закачаны в промышленность. Но экономика повела себя не так, как ожидали хозяева дворца Мирафлорес.
С начала 1960-х ВВП Венесуэлы начал устойчиво расти, но подъем экономики опять почему-то не превращался в повышение благосостояния бедняков. Если доходы 1% венесуэльского высшего класса были сопоставимы с американскими, то к среднему классу можно было отнести в лучшем случае 15% населения. Заработки руководства национальных корпораций выросли, но эффективность инвестиций падала. Статистика зафиксировала и снижение темпов роста подушевого ВВП. Это означало, что работников становится все больше, а производительность их труда — все ниже. Ничего не получилось и с грандиозными планами создания венесуэльской индустрии. В 1972 году промышленный сектор производил лишь две трети от ожидаемого объема. И работники этого сектора получали какие-то совсем небольшие деньги.
В 1973 году за решение проблемы экономического неравенства взялся президент Карлос Перес, понимавший причину низких доходов рядовых венесуэльцев. Руководители национальных предприятий, защищенные от конкуренции, не имели мотивации к повышению зарплаты работников — такое повышение сократило бы их прибыль.
Бороться за квалифицированные «дорогие» кадры олигархам не было нужды — качественной продукции от них никто не требовал. Приказать повысить зарплаты Перес не мог — «национальные чемпионы» заявили бы, что им не хватает средств на инвестиции и дивиденды.
Карлос Перес. Фото: ASSOCIATED PRESS
Раз промышленники не хотят создавать хорошие рабочие места, значит, их создаст правительство, решил Перес. Благо денег у президента было больше, чем когда-либо — если в 1972 году бюджет получал $1,65 с каждого экспортированного барреля нефти, то в 1975 году ― уже $9,68. Согласно планам Переса, правительственные расходы должны были составить $53 млрд — фантастическая цифра для 1970-х годов. А после того, как в 1976 году была создана государственная компания Petróleos de Venezuela (PDVSA), проект под названием «Великая Венесуэла» приобрел реальные очертания.
Логика Переса была проста — если появится множество рабочих мест, субсидируемых правительством, то предпринимателям, не желающим лишиться трудового ресурса, придется поднимать зарплату рабочим. Там, где властям не удавалось найти разумное обоснование занятости, придумывалось неразумное. Например, в каждом лифте (даже автоматическом) должен был находиться специальный человек, нажимавший на кнопки. Где не получалось придумать никакой работы, выплачивалось пособие. В сущности, Перес затеял в стране радикальную реорганизацию рынка труда, рассчитывая, что это подтолкнет экономику вверх.
Но экономика опять сыграла с Пересом злую шутку. Доходы граждан выросли, но жизнь, особенно в столице, тоже подорожала. Инфляция превысила 8% в год, хотя курс боливара к доллару рос. Импорт был ограничен, но дороговизна боливара привела к тому, что мало-мальски обеспеченные венесуэльцы начали ездить на шоп-туры в Майами.
Малый же бизнес столкнулся со множеством ограничений во всем, что касалось трудовых отношений — при Пересе стало проще не нанимать работника вообще, чем увольнять его в случае необходимости. Безработицу снизить так и не удалось.
А руководители полугосударственных компаний не горели желанием ни поднимать зарплаты, ни повышать производительность труда. Столкнувшись с оттоком персонала, они стали просить у правительства новых субсидий. Подвели и венесуэльские фермеры — никто не хотел трудиться в поле, если те же деньги можно было заработать в большом городе, но с меньшим трудом. К 1979 году доля импортного продовольствия в Венесуэле достигла 80%.
Тем не менее венесуэльцам не на что было жаловаться. По данным Всемирного банка, в 1960 году ВВП по паритету покупательной способности, выраженный в «постоянных долларах 2015 года», составлял $4068 на душу населения Венесуэлы. Страна методично наращивала благосостояние, достигая первого пика в $5136 к 1977 году — рост на 26% за 17 лет. Этот «золотой век» питался нефтяным бумом, национализацией отрасли и иллюзией, что рост цен на сырье — это навсегда. Но статистика видела — подъемы экономики 1964 и 1973 годов четко совпадали с нефтяным ралли. Что будет, если цены снизятся, никто себе не представлял.
Преемники президента Переса сохранили созданную им модель управления экономикой. Но выяснилось, что стабильность «Великой Венесуэлы» держится исключительно на нефтяных ценах. В 1983 году цены упали, и оказалось, что правительству нечем платить своим служащим. Власти попросили деньги у нефтяников, но изъятие средств из отрасли тут же обернулось падением нефтедобычи. Народ вспомнил золотые времена «Великой Венесуэлы», и на выборах 1988 года Карлос Перес снова победил с большим перевесом.
Выступая перед избирателями, Карлос Перес обещал бороться с глобалистами из МВФ, предлагавшими Венесуэле сократить дефицит бюджета, открыть рынки для иностранного капитала и начать приватизацию. Но когда Перес въехал в президентский дворец, выяснилось, что казна пуста. И без $4,5 млрд долларов займа от МВФ не обойтись.
Перес был уверен, что его харизма и авторитет послужат гарантией, что план «дерегулирования экономики» с названием «Великий поворот» будет принят с пониманием. Его правительство составляли компетентные технократы. Против необходимости реформ не возражали никакие политические силы. Новый план Переса предусматривал не только «либерализацию цен». Должны были быть существенно повышены зарплаты, особенно в госсекторе. Перес не сомневался, что реализация «Великого поворота» пройдет без затруднений.
И когда утром 27 февраля 1989 года жители Каракаса вышли на улицы, протестуя против повышения цен на автобусные билеты, полиция получила указание не препятствовать митингующим. Демонстрации не были для Венесуэлы чем-то необычным и не напугали власти.
Но что-то пошло не так. Протестующие начали грабить магазины и жечь автомобили. О социальных лозунгах речи не было вовсе — рабочая молодежь браталась со студентами и шла разбивать витрины бутиков.
Март 1989 года. Беспорядки в Каракасе. Фото: ASSOCIATED PRESS
Только на следующий день Перес вызвал войска и приказал стрелять в мародеров. Остановить насилие удалось только через неделю. Число жертв оценивается в интервале от нескольких сотен до нескольких тысяч человек.
Карлос Перес «выиграл битву, но проиграл войну». Восстановить авторитет его правительство так и не смогло, а четыре года спустя сам Перес был осужден за присвоение бюджетных средств.
Свидетелем тех событий оказался экономист Мойзес Наим, министр развития в правительстве Переса. По собственному признанию, Наим был потрясен бессилием властей, оказавшихся беспомощными перед внезапной вспышкой ярости венесуэльцев. Результатом его размышлений стала книга «Конец власти», объясняющая трансформацию института власти на рубеже ХХI века.
Причиной фиаско президента Переса стала самоуверенность — победу на выборах он понимал как мандат на реформы. Но народ рассчитывал на благодарность за избрание, которой не дождался, и — вышел на улицы.
Но дело даже не в ошибках политика, рассуждает Наим. Несмотря на кажущееся могущество традиционных элит, в наше время «порог входа» для участия в борьбе за власть неуклонно снижается. Отсюда появление на политической сцене демагогов-популистов, уверенных, что они точно знают, чего хочет народ, и могут обращаться к нему напрямую.
Так, как это сумел сделать подполковник Уго Чавес.
В 1992 году лидера провалившегося военного мятежа, арестованного подполковника Чавеса, вывели под телекамеры, чтобы он в прямом эфире произнес покаянное обращение к народу. И лучше бы правительству этого было не делать, потому что Чавес сказал следующее:
«Добрый день, дорогие сограждане. Я несу полную ответственность за то, что совершили прошедшей ночью офицеры и солдаты наших вооруженных сил, решившие оздоровить общественную мораль.
Я прошу прощения у моих товарищей по оружию за то, что не сумел должным образом выполнить возложенную на меня миссию. Я обращаюсь к героям, которые до сих пор продолжают сражаться, и прошу их сложить оружие. Не нужно и дальше проливать кровь наших патриотов. Это не вы потерпели поражение, это я его потерпел и сумею достойно ответить за совершенные мною ошибки.
Если моя скромная смерть будет способствовать тому, чтобы измученный народ Венесуэлы решился наконец заявить о своих правах перед лицом коррумпированной и бездарной системы, наша жертва окажется не напрасной. Будущее за теми, кто пойдет вместе с народом! Вы навсегда останетесь в нашей истории, даже если сам я умру, потому что корни мои — это вы… Я — это вы!
Возможно, сегодня нас одолели, но отнюдь не победили, потому что наша борьба не закончилась. К несчастью, цели, которые мы перед собой поставили, не были достигнуты. Пока не были достигнуты…»
Уго Чавес перед журналистами после неудавшейся попытки государственного переворота в Венесуэле в феврале 1992 года. Фото: соцсети
Что произошло потом, ярко описал Мойзес Наим, сам участник тех событий и свидетель карьеры Чавеса, в своем политическом романе «Два шпиона в Каракасе»:
«Миллионы венесуэльских телезрителей — начиная с президента, его министров и заканчивая мятежными военными, уже арестованными и развезенными по казармам, — услышали это решительное «Пока не были…», которому суждено изменить судьбу страны.
Слышит Чавеса его бабушка, по-прежнему живущая в своем убогом домишке в Баринасе. <…> Слышат его родители и братья с сестрами — взволнованные и испуганные. Слышит бывшая жена Флора. И трое маленьких детей. Слышат школьные учителя. Товарищи по Военной академии. Деревенские друзья, с которыми он играл в бейсбол.
Вся страна, затаив дыхание, с изумлением слушает речь подполковника Чавеса. Те, кто был с ним знаком до попытки переворота, и миллионы соотечественников, понятия не имевшие о его существовании, теперь почувствовали огромный интерес и к этому человеку, и к его очень доходчивым словам.
«Вот человек, умеющий говорить просто и ясно!» — воскликнул молодой парень, уставившись в телевизор вместе с дюжиной других клиентов магазина бытовых электроприборов. «А какой смелый! Именно такие мужчины мне нравятся!» — вторит ему восьмидесятилетняя сеньора под дружный смех окружающих».
И Чавес стал народным героем. (И как точно Мойзес Наим «поймал» его главные аудитории — молодые телезрители, желающие, чтобы с ними говорили просто и ясно, — и телезрительницы-бабушки, которым нравится такой смелый мужчина.)
Плюс — может быть, Чавес и не даст народу счастье, рассуждали его избиратели, но, во всяком случае, репутация венесуэльских элитариев, противников Чавеса, была такова, что люди не сомневались — от этих богатеев-грамотеев справедливости не дождешься точно. А в Чавесе они увидели «своего».
И вот тут начинается самое интересное.
Данные Всемирного банка показывают, что богаче всего венесуэльцы жили в конце 1970-х, при «Великой Венесуэле» президента Переса. Потом все шло ни шатко ни валко. К 1998 году, когда к власти пришел Уго Чавес, страна подошла с показателем подушевого ВВП по ППС — $3986 — ниже, чем в 1968-м.
Да, Чавесу повезло с сырьевым суперциклом нулевых. Правда, сначала был обвал: забастовка в нефтяной компании PDVSA и политический кризис 2002–2003 годов обрушили экономику на 20%. Но затем последовал невиданный нефтяной бум: с 2004 по 2008 год ВВП на душу населения вырос на 45%, достигнув $4666 (считая в долларах 2015 года по паритету покупательной способности).
Что сделал Чавес? Он выбрал модель гиперпотребления. Была создана система precio justo — «справедливых цен». Правительство устанавливало на базовые товары (бензин, продукты, лекарства) цены ниже себестоимости. Разницу покрывало из нефтяных доходов. Если своего производства не хватало — товары массово закупали за рубежом.
Эффект был потрясающим: краткосрочный всплеск популярности власти и ощущение «сытой жизни».
Но после кризиса 2008 года экономика Венесуэлы сначала «застыла на месте» а потом, в 2014-м, повалилась вниз вместе с нефтяными ценами, да так и не вышла из пике, хотя нефть снова подорожала.
Ладно, на рубеже 1990-х Венесуэла столкнулась с падением мировых цен на нефть — ну так эта проблема была общей для всех «энергетических сверхдержав», прошло 10 лет — и на ресурсные страны пролился долларовый дождь, «$100 за баррель» двадцать лет назад — это $160 сегодня, и доступ к этому нефтяному Клондайку имели все страны — и Саудовская Аравия, и РФ, и Венесуэла. С Саудовской Аравией понятно, на «долгом времени» понятно, и как РФ распорядилась своим нефтяным Эльдорадо (не супермаркеты и торговые центры, а именно текущая политика РФ-правительства — вот настоящий результат нефтедолларового изобилия нулевых), а вот Венесуэла-то как потеряла 68% своего ВВП на душу населения всего за одно десятилетие? Незначительное восстановление 2021–2024 годов (+20% со дна) лишь вернуло страну к катастрофическим показателям 2019 года.
Часто можно услышать, что крах венесуэльской экономики начался с западных санкций. Хронология говорит об обратном:
Санкции, безусловно, усугубили ситуацию, но они стали финальным актом драмы, а не ее началом. К моменту их введения экономика уже находилась в состоянии свободного падения из-за внутренних причин.
В 2020 году, после многих лет национализации бизнеса, определения валютного курса и установления цен на основные товары — мер, которые долгое время способствовали хроническому дефициту — Мадуро несколько примирился с частным сектором. И снижение регулирования побудило компании, обслуживающие богатых или экспортный рынок, вновь инвестировать, а прилавки магазинов заполнились товарами.
Но жили венесуэльцы все равно беднее, чем в 1950-е (начиная с 2020 года, когда Мадуро чуть-чуть дал волю экономике, ВВП подрос, но так же чуть-чуть — до полутора тысяч долларов на человека).
Тут другой вопрос — сказалось ли «абсолютное и относительное обнищание трудящихся» на популярности Чавеса и Мадуро? Да ни в коем случае. Как обожали каудильо с дорогой нефтью, так обожали и с дешевой. Как восторгались на фоне роста экономики — так еще больше восторгались на фоне спада. Чавес нравился своим избирательницам и избирателям — и этого было у него не отнять.
При этом венесуэльцы понимали, что живут хуже не то что своих родителей — но хуже бабушек и дедушек, — и все равно продолжали восторженно поддерживать каудильо.
Так что карьера Чавеса вполне может служить подтверждением жутких теорий Лауреано Вальенильи о том, что темный народ обязательно найдет себе «демократического цезаря», который разберется с элитами и «устроит справедливость». Не то чтобы Вальенилья был прав, но некоторые моменты он угадал верно — в Венесуэле оказалось очень много «маленьких чавесов», увидевших в этом подполковнике свое отражение. Оказавшись на его месте, они хотели делать то же самое, что делал каудильо.
Фото: Zuma / TASS
Что ждет Венесуэлу дальше, сказать трудно, а вот что ждет мировой рынок нефти?
Сами по себе события в Венесуэле вряд ли повлекут за собой резкие колебания цен на нефть, как это было, например, весной 2022 года, когда цены Brent в течение нескольких месяцев находились выше $100 за баррель.
В случае Венесуэлы масштаб ценовых колебаний не будет выходить за рамки $2‒3 за баррель, поскольку роль страны на мировом нефтяном рынке существенно ниже, чем в РФ: по данным Energy Institute, в 2024 году доля Венесуэлы в глобальной добыче нефти и газового конденсата составляла 1,1%, тогда как доля РФ — 12,3%.
Добыча нефти и газового конденсата в Венесуэле сократилась более чем втрое за последние 20 лет — с 3,14 млн баррелей в сутки (б/с) в 2004 г. до 914 тыс. б/с в 2024 г., в том числе из-за последствий роста налоговой нагрузки и национализации активов.
В случае «переоткрытия» Венесуэлы для нефтяного рынка — включая демонополизацию и приватизацию государственной PDVSA и полноценное возвращение международных нефтесервисных компаний — потребуются годы для возвращения добычи на прежний уровень.
Что не менее важно,
Венесуэла по-прежнему остается мировым лидером по доказанным запасам нефти (17,5% в 2020 г. против 17,2% у Саудовской Аравии, около 5% у РФ и 3,5% — у США). Но венесуэльская нефть — тяжелая нефть, добывать ее дорого.
Да, Венесуэла качает нефть уже сто лет — но всегда делала это на американских технологиях, еще когда каудильо Гомес договорился с Рокфеллером. А Чавес и Мадуро вообще уронили добычу с 3,2 млн баррелей в сутки до менее чем 800 тысяч. Так что возвращение венесуэльской нефти на рынок — это сложная история.
Однако Венесуэла, так или иначе, станет еще одной страной Южной Америки, которая будет наращивать добычу во второй половине 2020-х: в число этих стран уже входят Аргентина, наращивающая добычу и экспорт нефти благодаря освоению сланцевой формации Vaca Muerta, а также Бразилия и Гайана, где драйвером предложения является морская нефтедобыча. В целом весьма вероятный ренессанс венесуэльской нефтяной отрасли станет еще одним фактором стабилизации цен на нефть на сравнительно низких уровнях. Цен по $100 — в реальном выражении — рынок вряд ли увидит.
{{subtitle}}
{{/subtitle}}