Фото: архив
Разбирая наш семейный архив, я наткнулся на информацию о довольно близком родственнике — муже бабушкиной сестры Луке Сидоровиче Мищихине. Кроме свидетельства о браке и фотографии супругов нашлась также старая статья из местной газеты, в которой говорилось, что Мищихин служил на Балтике и пропал без вести в 1941-м.
В Книге памяти жертв политических репрессий Кировской области нашлась такая запись:
Мищихин Леонид (Лука) Сидорович, 1918 г.р., д. Даниловка, бывший командир артиллерийской части тральщика «Волна», служивший в морской погранохране НКВД на полуострове Ханко, 27 февраля 1943 г. задержан и арестован Особым отделом НКВД 7-й отдельной Армии. 11 марта 1943 г. предъявлено обвинение по ст. 58-1«б» УК РСФСР. 10 июня 1943 г. из-под стражи освобожден согласно постановлению Главного управления контрразведки «Смерш» от 09.06.1943 г. Сведений о дальнейшей судьбе нет. Реабилитирован в 2001 году.
Позже в Государственном архиве Кировской области обнаружилось дело Мищихина — большая папка с протоколами допросов, фотографиями, анкетами, служебными записками и заключением о реабилитации.
С помощью этих и некоторых других материалов я смог частично восстановить судьбу своего родственника.
Сын деревенского чеботаря, Лука по окончании школы переехал сначала в райцентр, потом в Новосибирск, работал в газетах. В 1938-м был призван на срочную службу в пограничные войска и направлен на учебу в 1-ю Морскую пограничную школу НКВД в Балаклаве. Два года спустя убыл на полуостров Ханко в самой южной части материковой Финляндии, где Красная армия организовала военную базу, чтобы с моря оборонять вход в Неву.
Заключение о реабилитации Мищихина Л. С.
В первый же день войны, 22 июня 1941 года, военно-воздушные силы Германии атаковали базу. Но оборона Ханко продолжалась 164 дня, сковывая и оттягивая от Ленинграда значительные силы противника. Лука был назначен командиром артиллерийской части на бывшем гидрографическом судне «Волна», которое с началом войны зачислили в состав Балтийского флота и вооружили 45-мм пушками. В октябре 1941-го при попытке доставить партию оружия на эстонский остров Осмуссаар судно попало в сильный шторм и погибло. Экипажу удалось спастись. Большая часть команды вернулась на Ханко, но Лука остался на острове. Последнее письмо от него жена получила в ноябре:
«Здравствуй, Тая! Жив и здоров. Чувствую себя вполне нормально. Что тебе сообщить новенького — право, не знаю. Идет напряженная до последнего нерва жизнь, требующая много усилий, много энергии. Нужно суметь найти в себе силы и выйти победителем… Пока до свидания, моя радость, моя крошка, о которой вспоминаю даже в самые ответственные моменты. Крепко целую, твой Л.».
Эвакуация гарнизона Ханко и его осмуссаарского «филиала» началась еще в октябре. Последний транспорт с людьми и техникой уходил 3 декабря 1941 года. На турбоэлектроходе «Иосиф Сталин», рассчитанном на 512 человек, оказалось около 6000 пассажиров, в том числе женщины и дети. В ту же ночь корабль подорвался на морской мине. На помощь ему пришли другие суда. Спасательная операция продолжалась до утра под огнем финской береговой батареи. Но с гибнущего судна удалось снять лишь 1740 человек. Планировалось продолжить на следующую ночь. Однако к тому времени связь с транспортом прервалась.
Часть пассажиров и экипажа «Иосифа Сталина» погибла от взрывов, другие — в трюме полузатонувшего судна, во время паники в ходе эвакуации, при попытке спастись на самодельных плотах. Однако полностью под воду корабль так и не ушел. Больше суток он дрейфовал вдоль южного берега Финского залива, пока не сел на мель и не был захвачен нацистами. По рассказам очевидцев, вода вокруг судна побелела от бумаг — чтобы избежать немедленного расстрела, военнослужащие выбрасывали за борт свои личные документы. По разным данным, в плен попало от 800 до 2000 человек.
Захват в плен советских военнослужащих, выживших после катастрофы лайнера «Иосиф Сталин». Фото сделано с немецкого корабля. Фото: архив
Мищихина с другими военнопленными отправили в центральный таллинский лагерь, где через короткое время он попал на допрос к капитану Викману, руководителю группы морской разведки филиала абвера, известного как АНСТ «Ревель». Викман интересовался обстоятельствами плена, службой и работой Луки до призыва в армию, подробно расспрашивал о социальном происхождении родителей, о политических взглядах. Мищихин заявил, что его родители были кулаками, лишались избирательных прав и потому к советскому строю, как и он сам, настроены враждебно.
Это не соответствовало действительности, но, видимо, Викман не заподозрил обмана и предложил Луке отправиться в Ленинград для выполнения специального задания. Мищихин не согласился. Однако история на этом не закончилась.
Тем временем Лука стал внимательнее присматриваться к тем, с кем пересекался. Год спустя на допросе в НКВД он довольно точно описывал форму, цвет волос и глаз, рост, акцент, походку и другие приметы людей, которыми интересовалась советская контрразведка. Так, например, Викману он дал такую характеристику:
«По национальности — немец, одевался в черное пальто морской формы, носил китель черного цвета, на погонах никаких знаков различия не носил, одевал форменную фуражку морского офицера, носил кожаные ботинки, роста ниже среднего, примерно 50 лет, лысый, лицо чистое, брови белые».
Вскоре в лагерь приехал инженер Эденберг, оказавшийся вербовщиком немецкой школы разведки. Он увез Мищихина и еще одного военнопленного, Евгения Петрова, в Таллин на частную квартиру и велел им пилить дрова, а сам наблюдал за ними, иногда беседовал. Так продолжалось несколько дней. Затем, вероятно, сочтя проверку оконченной, Эденберг предложил им сотрудничать с немецкой разведкой, и они согласились. Так в середине января 1942 года Мищихин и Петров оказались в школе разведчиков на мызе Кумна — одной из нескольких, находившихся в подчинении АНСТ «Ревель».
Школа располагалась в бывшем поместье барона Георга Мейендорфа (из русских немцев), которое он продал в 1935 году, чтобы купить загранпаспорта для оставшихся в России родственников и вывезти их в Германию. Открыли школу в декабре 1941-го, но, вероятно, первый набор агентов начал обучение только в феврале следующего года — два месяца ушло на вербовку курсантов и обустройство помещений.
Обучение было рассчитано на три месяца, однако некоторые оставались в школе на более долгий срок. Всех учащихся (числом около 30) разбили на группы по четыре человека, в составе которых они потом должны были выполнять свои задания. Распорядок дня был простой — в 7 утра подъем, в 11 вечера отбой.
Будущие агенты тренировались в стрельбе и хождении на лыжах, изучали топографию, русский язык (помимо советских военнопленных, немцы делали ставку на участников эстонских националистических организаций и бывших военнослужащих эстонской армии), подрывное и радиодело, слушали лекции о структуре Красной армии, о методике сбора разведсведений, о сельском хозяйстве и промышленности Германии и многом другом.
Ежедневные занятия предварялись так называемой общей беседой. Ее всегда вел Петр Петрович Соколов. Хмурый мужчина средних лет, в молодости он был футболистом, капитаном и крайним защитником сборной России, участвовал в Олимпийских играх 1912 года. В петербургских спортивных кругах Соколов был известен также как талантливый борец и боксер. Во время Первой мировой он поступил в 3-ю Петергофскую школу прапорщиков, которую закончил в 1917-м. А после Октябрьской революции стал профессиональным борцом с советской властью.
В августе 1918 года Соколов присоединился к белогвардейской организации, связанной с британской разведкой. С 1923-го практически возглавлял контрразведку русской эмиграции в Финляндии. В 1936-м получил гражданство этой страны. Обладая хорошо поставленным басом, Петр Соколов считался в эмигрантских кругах лучшим русскоязычным радиокомментатором в Европе и мог составить серьезную конкуренцию своему противнику по информационно-пропагандистской войне Юрию Левитану.
Разумеется, в школе соблюдалась конспирация. Так, Мищихин стал «Луговым», и настоящего его имени никто из агентов не знал. Даже члены его группы позже на допросах называли его Леонид. Для остальных же он был Алексеем, Леонтием или Александром. Строго запрещалось иметь связь с гражданским населением, рассказывать о себе и о разведшколе.
Петр Соколов. Фотоархив Викимедия
Не все согласившиеся на сотрудничество с нацистами доходили до конца учебы. Например, сосед Мищихина по комнате незадолго до окончания курса покончил с собой. Тех же, кто успешно прошел курс, перебрасывали за линию фронта.
16 мая 1942 года Мищихин вместе с тремя одногруппниками был доставлен на переправочный пункт в Псков. Но тогда на задание его так и не отправили, а вместо этого послали на дополнительное обучение в школу радистов-разведчиков на Белом озере, в 18 км от Риги. Школа подчинялась сотруднику штаба германской армии фон Регенау — под этим псевдонимом скрывался генерал-майор Борис Алексеевич Смысловский. Там Мищихин пробыл еще несколько месяцев. В начале декабря он заболел и был отправлен на лечение в эстонский город Валга. Там и произошла решающая для его судьбы встреча. Перед Новым годом Мищихин был завербован для работы на советскую разведку Борисом «Лисицыным» Зайцевым.
Генерал-майор Борис Алексеевич Смысловский. Фото: архив
«Лисицын» был инструктором по лыжному спорту в немецкой разведшколе в Валге. Вот как рассказывал сам Мищихин об этой встрече на допросе в Москве Сергею Ивановичу Волокитину, майору госбезопасности, впоследствии известному партизанскому командиру Серго:
— Расскажите об обстоятельствах вербовки.
— В последних числах декабря месяца 1942 года я был приглашен «Лисицыным» в кафе в гор. Валке. До этого я замечал, что «Лисицын» ищет со мной знакомства, но я его остерегался, зная, что в прошлом он являлся советским разведчиком, был переброшен через линию фронта и затем был перевербован немецкой разведкой.
В кафе мы с ним разговаривали на отвлеченные темы, я познакомился там с немецкими солдатами, к компании которых мы примкнули вместе с «Лисициным».
После выхода из кафе, по дороге в школу, я сказал «Лисицыну»: «Сволочной же ты человек, Борис, учили тебя, деньги на тебя тратили, а ты у немцев зря пороги околачиваешь». «Лисицын» мне на это ответил: «А может быть, и не зря». И когда мы с ним расставались, он предложил мне встретиться с ним на другой день, чтобы продолжить разговор на эту тему.
На другой день мы, встретившись с ним, пошли гулять по улицам Валка, где он мне сказал, что группа «Сокольского», в которую входил и я, скоро будет переброшена на советскую территорию, и спросил меня: «Будучи на советской территории, сможешь ли попасть в Разведотдел Штаба Краснознаменного Балтийского флота?»
Я, боясь провокаций с его стороны, ответил: «Допустим, смогу». Тогда «Лисицын», сказав, что мне нечего его бояться, что он не провокатор, выдачей советских людей не занимается, коротко рассказал о себе. После чего он мне сказал, какие сведения я должен передать Разведотделу Штаба КБФ и к кому я должен там обратиться.
— Что «Лисицын» поручил вам передать Разведотделу КБФ?
— «Лисицын» поручил мне передать Разведотделу КБФ, что через Ригу на Псков ежедневно проходит по три состава, груженных боевыми химическими веществами, предназначавшимися для введения в действие на Ленинградском фронте. Кроме этих составов с химвеществами, в том же направлении следует очень много соломы. С его слов, солома может служить как дегазирующее средство, кроме этого он мне поручил передать, что германская разведка приобрела документ под литером «Б», освобождающим железнодорожников Советского Союза от воинской повинности, и что этот документ в большом количестве сейчас изготовляется германской разведкой для снабжения своей агентуры.
Он также просил передать Разведотделу, в каком положении он находится, как ему поступать в дальнейшем, и передать его семье, проживающей в Ленинграде, о том, что он жив и здоров…
«Лисицын» поставил передо мной задачу вернуться обратно к нему с указаниями Разведотдела, с деньгами, необходимыми ему для работы, и с оружием, необходимым для него лично. В гор. Валк он мне сказал, что перед нашим вылетом из Пскова он там со мной еще увидится и передаст еще что-то очень важное, а также накладную на груз, провозимый в вагонах. В Пскове я перед вылетом встретиться с «Лисицыным» не смог, так как выяснил, что он из Пскова был переведен на ст. Сиверскую.
Благодаря радиоиграм было арестовано более 400 вражеских агентов. Фото: Центральный архив ФСБ России
На сайте «Память народа» мне удалось найти Зайцева Бориса Андреевича, 1917 г.р., который служил в морской разведке Балтийского флота и пропал без вести в 1941 году. К сожалению, о его дальнейшей судьбе пока ничего не известно.
Действительно, 13 февраля группа Мищихина была вызвана в Псков для переброски в Ленинградскую область. В Пскове они должны были получить фиктивные документы и экипировку, отработать задание и легенды, а также варианты поведения при встрече с комендантским патрулем или при задержании органами НКВД.
День икс наступил 21 февраля. Ближе к вечеру группу вызвал начальник штаба разведки северного участка фронта майор Ганс Шиммель, отлично говоривший по-русски, который обозначил на карте район выброски и дал следующие задания:
Но особенно немецкую разведку интересовало, какие отметки в командировочных документах дают право свободного передвижения в прифронтовой полосе.
На аэродроме участников группы снабдили парашютами, наганами и выдали каждому по 10 тысяч рублей. Затем их посадили в самолет Хенкель-3 и примерно в 22 часа сбросили над деревней Коковичи Ленинградской области. Назад они должны были вернуться через 2–3 месяца. Но возвращаться никто из них не собирался. Все члены «четверки» приняли решение сразу после приземления пойти в НКВД с повинной.
Мищихин и его напарник Круглов нашли пустой дом и обосновались там. На следующее утро сотрудникам НКВД уже сообщили о присутствии в д. Коковичи подозрительных красноармейцев. Они были задержаны без сопротивления. При обыске у Мищихина, кроме денег и оружия, были изъяты: финский нож, наручные часы, очки, записная книжка, электрофонарик, почтовая открытка, пять фотографий с изображениями девушки, мужчины и какого-то военного, удостоверения личности на имя Кононова Л.Н., немецкие марки, два письма от сентября и ноября 1942 года, топографические карты, лист со стихотворением «Чубчик», парашют.
Еще год назад немецких агентов, скорее всего, расстреляли бы на месте. Но сейчас требовалось действовать тоньше и узнать как можно больше информации. Первый допрос Мищихина длился четыре дня, с 24 по 28 февраля. В следственном деле он занимает 78 страниц рукописного текста.
Мищихин рассказал о своей семье, работе до службы в армии, об обороне Ханко и Осмуссаара, о крушении турбоэлектрохода, о плене и учебе в немецкой разведшколе. Главное же, он сообщил подробные сведения о 20 преподавателях и 30 курсантах школ в м. Кумна, г. Стренчи и г. Валга. Описывал каждую наколку, количество зубов из нержавеющей стали, настоящие имена, обстоятельства пленения, их заброску в тыл с заданиями и т.д.
Способные агенты, тем более уже завербованные советской разведкой в тылу врага, нужны были и Советскому Союзу. Уже 27 февраля начальник управления НКВД СССР, будущий глава Смерша и министр госбезопасности Виктор Абакумов приказал передать следственное дело в Ленинград, а еще через три недели задержанных передали в распоряжение Главного управления НКВД СССР и перевели в Москву. 10 июня Мищихин был освобожден из Бутырской тюрьмы согласно постановлению Главного управления контрразведки Смерш — «с учетом целесообразности его оперативного использования».
Дальнейшая судьба моего родственника долго оставалась для меня загадкой. В списках репрессированных мне удалось найти Михаила Круглова и Елисея Иванова, задержанных вместе с Мищихиным. Они также были освобождены из-под ареста в июне 1943 года, но в 1945-м повторно арестованы и отправлены в лагеря на 5 лет. В 1956 году их, как водится, реабилитировали. Круглов прожил долгую жизнь и в 1980-х гг. даже был награжден орденом Великой Отечественной войны II степени. Но про Мищихина никаких сведений по-прежнему не было.
Сотрудники УКР Смерш 3-го Прибалтийского фронта вскрывают тайник с оружием латышских националистов. Фото: архив
Я рассылал запросы в десятки архивов в разных странах, перелопачивал горы специальной литературы, нанимал частных генеалогов. Все без толку. Фамилия Мищихина не попадалась ни в каких документах, связанных с военной службой, с концлагерями, с учебой в Морской школе НКВД или с немецкими разведшколами. Казалось бы, тупик. На сей раз окончательный.
Но вдруг в кировском архиве нашлось засекреченное агентурно-разыскное дело Мищихина — то самое, о котором я упоминал в самом начале. Поначалу, впрочем, мне пришлось довольствоваться лишь короткой справкой с выписками из него.
Из документов бывшего 4-го управления МГБ СССР следовало, что Мищихин 6 августа 1943 года был снова переброшен через линию фронта — но теперь уже как советский агент. Вскоре после переброски он был разоблачен немцами и заключен в концлагерь в городе Вильянди.
По-видимому, имелся в виду Дулаг-375 (дулагами назывались транзитные лагеря для краткосрочного содержания военнопленных). Внутри него был спецлагерь человек на двести, куда направлялись захваченные гитлеровцами советские разведчики, «проштрафившиеся» нацистские пособники, агенты, побывавшие в тылу советских войск и чем-либо скомпрометировавшие себя перед абвером. Содержавшиеся здесь лица подвергались тщательной проверке, нередко к ним подсылали провокаторов, а разговоры подслушивались. Одних отсюда отправляли на казнь, других повторно перевербовывали и использовали, например, для радиоигр с советской разведкой, третьи продолжали сидеть и ждать решения своей судьбы.
Когда по моему запросу агентурно-разыскное дело Мищихина было частично рассекречено, в нем нашлись дополнительные сведения. Оказалось, что Зайцев-«Лисицын» был двойным агентом и убедил Мищихина признаться немцам в работе на советскую разведку. Что соученики «Лугового» по разведшколе на допросах в НКВД дружно утверждали, что он был враждебно настроен к немцам, задания немецкой разведки выполнять не собирался и планировал при первой возможности после перехода границы явиться с повинной. Что зимой 1943/44 года Мищихин пытался бежать из лагеря в Вильянди. Что в апреле 1944-го он писал своей знакомой письма из лагеря в Польше (по всей вероятности, Шталаг 1Б), подписываясь фамилией Камински (она узнала его по почерку). Что после этого он был отправлен в Германию — чтобы исчезнуть там, теперь уже действительно окончательно.
Леонид (Лука) Мищихин (предположительно с женой). Фото: архив
С 1944 года Мищихина разыскивал Смерш, а в 1950 году он был официально объявлен в розыск как немецкий агент. Но в 1954-м органам пришлось констатировать, что «розыск Мищихина положительных результатов не дал».
В списке советских граждан, находящихся в ФРГ, от 1956 года нашелся Василий Вельмякин, с которым Мищихин служил вместе на Осмуссааре, вместе попал в плен и поступил в немецкую разведшколу. Позже они также вместе находились в лагере в Вильянди и в шталаге в Польше. Вельмякин после войны осел в Мюнхене, открыл там свое ателье и дожил до 1988 года. Но никаких следов Мищихина в списке не было.
В итоге я пришел к тому же, с чего и начал. Л.С. Мищихин пропал без вести. Но не в ноябре 1941 года, а в апреле 1944-го.
Впрочем, агентурно-разыскное дело Мищихина рассекречено пока лишь наполовину. Возможно, в закрытой его части есть какие-то данные, которые могли бы помочь в дальнейших разысканиях. Но узнать это станет возможно только тогда, когда в России наступит очередная оттепель.
Игорь Багин
{{subtitle}}
{{/subtitle}}