Сто лет… и опять одиночество. Век Венесуэлы

…С годами рассудок все больше стал изменять «цезарю» Хуану Гомесу. Он месяцами не появлялся на публике, отсиживаясь в своем дворце-крепости в городе Маракае. Церемониальные функции во дворце Мирафлорес и даже руководство заседаниями правительства осуществляли президентские охранники.

Правда, Гомес продолжал интересоваться вопросом регулярного перечисления платы за нефтяные концессии на его персональные счета.

Кроме того, каудильо стремился воплотить «национальный дух» и в прямом смысле слова. Только от двух официальных жен Хуан Гомес имел 15 законных потомков, а неофициальные спутницы жизни подарили диктатору не то 60, не то 70 детей. Гомес был заботливым отцом — все дети президента, а также родственники их матерей получали высокие посты, пакеты акций, специальные пенсии…

Но в 1935 году президент Гомес перестал руководить Венесуэлой в силу естественных причин, а его преемник, военный министр генерал Лопес Контрерас, изгнал из высоких кабинетов родственников покойного диктатора. А затем призвал оппозиционеров вернуться в Венесуэлу для участия в управлении страной.

…При этом генерал Лопес Контрерас платил бюрократам щедро, но самих чиновничьих должностей в стране было немного. Зато генерал сделал другое — он ввел в действие «Закон о труде», установивший минимум зарплаты и обязавший крупные компании строить жилье, школы и больницы для своих сотрудников. При этом венесуэльцы должны были составлять не менее 75% работников, занятых на предприятии.

И вот тут политикам в Каракасе повезло. В 1941 году США вступили в войну с Гитлером, и «качалки» на нефтяных полях Венесуэлы заработали на полную мощность. Добыча нефти выросла более чем на 40%. В 1945 году Венесуэла добывала около миллиона баррелей в день.

На уровень нефтяных цен и размер налогов никто не смотрел. Преемник генерала Лопеса Контрераса, генерал Медина Ангарита, был приглашен в США для встречи с президентом Рузвельтом — такого внешнеполитического успеха не добивался ни один венесуэльский каудильо. Кроме того, Венесуэла начала принимать еврейских беженцев из Европы — это сразу улучшило реноме генералов.

Всем этим воспользовалось правительство в Каракасе, плавно увеличивая свою долю в доходах от нефтедобычи. «Закон об углеводородах» 1943 года отдавал в руки властей половину прибыли нефтяной промышленности страны, не считая роста различных косвенных платежей. Трубопроводы, по которым шла нефть, стали собственностью правительства.

Кроме того, генерал Медина Ангарита сформировал в ноябре 1944 года «Совет по развитию национального производства», отвечавший за выдачу кредитов, предназначенных для стимулирования деятельности промышленных предприятий.

Но в целом правительство Медины Ангариты старалось не сорить нефтедолларами. Генерал понимал, что рано или поздно важность венесуэльской нефти для американской армии снизится, и налоговую политику придется пересмотреть.

Война закончится, нефть подешевеет, и что мы будем делать? Этот вопрос задавали политики, бюрократы, профсоюзные лидеры и, самое важное, молодые офицеры, наладившие контакты с руководителем партии «Демократическое действие» Ромуло Бетанкуром.

Впрочем, считать Ромуло Бетанкура и его армейских друзей классическими «заговорщиками против злой диктатуры» будет неверным. Все они принадлежали к одному и тому же слою образованной венесуэльской верхушки, действительно озабоченной проблемами развития страны. Диалог между политическими силами Венесуэлы не прекращался ни на минуту, и это был диалог равных.

Сам генерал Медина Ангарита не возражал против необходимости перехода к гражданскому правлению и расширения политических свобод. Генерал настаивал лишь на своем праве выдвинуть преемника. Дипломат Диоген Эскаланте, посол Венесуэлы в США, которого выбрал Медина Ангарита, устраивал все политические силы страны, включая левых, которым Эскаланте обещал расширение избирательного права и прямые выборы.

Но в августе 1945 года Диоген Эскаланте, вернувшийся в Венесуэлу для участия в процедуре новых выборов, угодил в психиатрическую клинику, откуда уже не вышел.

Модернизаторы с пистолетами

Чтобы понять мотивы офицеров, вступивших в диалог с демократической оппозицией, надо вспомнить, чем была армия Венесуэлы в первой половине ХХ века. Мы привыкли, что странами Латинской Америки в прошлом столетии то и дело правили военные, но с какой стати армия играла в этих странах такую значительную роль? Ведь жестокие войны, когда-то сотрясавшие этот континент, отгремели еще в XIX веке. Бывшие колонии Испании и Португалии как-то выяснили отношения между собой, договорились о границах и воевать друг с другом не собирались. Тем более никто не планировал меряться силами с армией США.

Войны уходили в прошлое, а армии оставались, и для южноамериканских государств служили символами национальной идентичности.

И в случае необходимости военные имеют право вмешаться в политику, чтобы штатские не наделали ошибок.

Основания так думать у военных были еще и потому, что лучшее образование в этих странах давали именно офицерские училища. В стране, где половина населения вместо подписи ставила крестик, это было важнейшим преимуществом. Кроме того, в Венесуэле бок о бок жили два «народа». Условные «белые», жители городов, эмигранты и потомки эмигрантов из Европы, составляли не более четверти населения. А остальные три четверти, мотыжившие землю на плантациях, были смесью местных индейцев, черных рабов и тех белых, которым нечего было делать в столице. Это были два мира, существовавшие в разных исторических эпохах.

Военные понимали, что «такая» Венесуэла обречена оставаться на обочине цивилизации. И решили взять дело модернизации в свои руки.

18 октября 1945 года на улицы Каракаса вышли курсанты военного училища во главе с майором Карлосом Дельгадо Чальбо — сыном того самого Романа Дельгадо, героя сопротивления диктатуре Хуана Гомеса. В 1929 году Карлос Дельгадо сражался рядом с отцом, но избежал ареста, и вернулся в Европу. В Париже он закончил престижнейшую «Высшую школу общественных работ», получив диплом инженера-архитектора. Собственная героическая история, в сочетании с энергией и организаторскими способностями, сделала молодого Карлоса Дельгадо авторитетной фигурой и в среде венесуэльской оппозиции, и в политических кругах Парижа. В Венесуэлу Карлос Дельгадо вернулся по приглашению генерала Лопеса Контрераса и сделал большую карьеру.

Оценив ситуацию, генерал Медина Ангарита приказал верным ему частям не оказывать сопротивления.

Отважный и харизматичный Дельгадо, один из самых блестящих офицеров венесуэльской армии, не извещал вождей «Демократического действия» о своих планах. Но, считая себя человеком чести в самых традиционных представлениях, майор Дельгадо в прямом смысле слова «привел» Ромуло Бетанкура в кресло главы государства.

Три года демократии

Свою карьеру Ромуло Бетанкур начал в 1930 году в рядах Коммунистической партии Коста-Рики, придерживаясь ультрарадикальных взглядов. Собственно, за это он и был в юности выслан из Венесуэлы, даже в тюрьме отсидел.

Однако энергичный Бетанкур быстро сообразил, что в Латинской Америке 1930-х годов шансов на политический успех у ортодоксальных коммунистов нет. Политическое, экономическое и военное фиаско Испанской республики произвело большое впечатление на латиноамериканских левых. Ставка исключительно на «рабочий класс» не выиграет в латиноамериканских реалиях, где об организованном пролетариате можно говорить весьма условно, утверждал молодой политик. Гораздо больший успех на политическом рынке будет иметь «классовый союз», рассуждает Бетанкур. В 1937 году Бетанкур порывает с коммунистами и возвращается в Венесуэлу.

Здесь в начале 1940-х Бетанкур становится одним из основателей легальной партии «Демократическое действие». Лидерами «Демократического действия» были преимущественно венесуэльские интеллигенты, деятели культуры, популярные среди образованного класса, известные не только в Венесуэле, но и за ее пределами. Но социальную и электоральную опору партии Бетанкур видел в темном венесуэльском крестьянстве — безграмотным пеонам было легко объяснить, что все их неприятности происходят исключительно из-за козней столичных богачей. 

Больше всего партия напирала на расширение круга избирателей, и главное — на расширение возможностей для доступа на оплачиваемую государством службу. В то время в выборах в Венесуэле могли участвовать мужчины старше 21 года, умевшие читать и писать, а таковых людей за пределами городов набиралось процентов десять. Эти избиратели выбирали муниципальных «советников», советники выбирали «конгрессменов», конгрессмены голосовали за «сенаторов», а потом сенат и конгресс решали, кому быть президентом. Для Бетанкура и его сторонников такая система была очевидно неприемлема.

Вопрос этот был сложнейшим. С одной стороны, налоги, которые платили американские корпорации, добывавшие нефть в Венесуэле, обеспечивали деятельность бюрократии и хорошее содержание офицерского корпуса. Большие куски нефтяного пирога доставались и венесуэльской интеллигенции.

С другой стороны, для серьезных вложений в развитие Венесуэлы доступных нефтяных денег было недостаточно. Но увеличивать изъятие прибылей у нефтяников правительство не рисковало — без венесуэльской нефти американские корпорации в крайнем случае могли и обойтись, а вот без налогов на нефтедобычу венесуэльская верхушка обойтись уже не могла.

Ерунда, говорил Бетанкур, договориться с американцами будет легко. Мы скажем, что допустим к выборам всех, кого не допускали раньше, сформируем гражданское правительство, будем готовы принять беженцев из Европы. Кто в Америке возразит против такой программы?

Следующие три года правления Бетанкура получили название «Трехлетия Демократического действия». Справедливости ради скажем, что Бетанкур не отказался от своих обещаний насчет раздачи государственных должностей верным сторонникам. Среди прочих чиновников свой первый важный пост секретаря кабинета министров получил и помощник Бетанкура, юрист Карлос Перес, будущий президент страны и инициатор проекта «Великой Венесуэлы».

На смену «Совету по национальному производству» генерала Медины Ангариты пришла «Корпорация Венесуэльского развития». Бюрократический аппарат увеличивался стремительно, и Венесуэла стала превращаться в страну чиновников, формировавших весьма специфический средний класс, зависевший исключительно от правительственной политики. Оправдались и прогнозы Бетанкура насчет избирательного права для крестьянства. На выборах 1947 года, на которых Бетанкур выдвинул в президенты своего ближайшего соратника, популярнейшего писателя Ромуло Гальегоса, кандидат «Демократического действия» получил три четверти голосов избирателей.

Налоги на нефтяников были повышены. Доллары текли в страну рекой. Черное золото, как и предсказывал Бетанкур, не подешевело — послевоенный экономический и демографический бум в США требовал новых поставок нефти. Но для расширения этих поставок требовались новые инвестиции в добычу. А эти инвестиции «Демократическое действие» осуществлять не хотело — пусть американские корпорации сами решают свои проблемы. 

За всем происходящим министр обороны подполковник Дельгадо и его ближайший сотрудник подполковник Маркос Перес Хименес следили, поскрипывая зубами. Подполковнику Дельгадо не на что было жаловаться в смысле личного благосостояния, но армия в целом не попала под золотой дождь нефтедолларов. А расходовать государственные средства, с точки зрения Дельгадо и Хименеса, можно было бы и более разумно.

В 1948 году терпение министра Дельгадо оказалось исчерпано. Но не было ни танков на улицах, ни расстрелов недовольных. Военным помогло то, что президента Гальегоса и подполковника Дельгадо связывали давние дружеские отношения, еще с тех времен, когда оба они в середине тридцатых годов оказались вынуждены искать политического убежища в Европе. 

Последний герой

По своим человеческим качествам Карлос Дельгадо Чальбо был, наверное, лучшим из всех лидеров Венесуэлы за всю ее историю. Осенью 1945 года именно он привел к власти лидеров «Демократического действия». Но спустя три года, разочаровавшись в результатах их деятельности, Дельгадо потребовал от Бетанкура и Гальегоса покинуть правительственные посты.

Однако самому Дельгадо судьба отпустила немного времени — и его трагическая история стала одной из самых ярких страниц в энциклопедии венесуэльской политики.

Выдающийся интеллект и обаяние Карлоса Дельгадо признавали даже его враги. Исключительно работоспособный, Дельгадо получил превосходное образование во Франции, где провел почти половину жизни, и не по своей воле. Будущий глава военной хунты действительно ненавидел тиранию, и свои принципы отстаивал с оружием в руках.

Если бы не ранняя смерть Карлоса Дельгадо, возможно, история Венесуэлы пошла бы по другому пути. Но именно замечательные личные качества Дельгадо привели офицера к конфликту с соратниками и косвенно стали причиной его гибели.

В первую очередь главу хунты невзлюбила бюрократия, набравшая силы во время правления «Демократического действия». Идеи Дельгадо о сокращении административного вмешательства в экономику не радовали чиновников, уже привыкших к своей привилегированной позиции по отношению к бизнесу.

Другой проблемой стали отношения Дельгадо с общественной верхушкой. После любой революции актуален вопрос: «Что делал ты при старом режиме?» Карлосу Дельгадо ответить было легко — он стрелял в карателей, защищавших власть Хуана Гомеса. Члены «Демократического действия» могли сказать, что они протестовали против беззакония. Но этих политиков рядом с Дельгадо уже не было. А остальная элита Венесуэлы не могла похвалиться противостоянием диктатору.

Даже бизнес, на который надеялся Дельгадо, особого энтузиазма не проявлял. Снижение налогов? А как насчет господрядов, вокруг которых еще при президенте Гомесе были построены целые бизнес-империи? 

Но самым неприятным для Дельгадо оказался конфликт с его друзьями-военными и даже с ближайшим товарищем Маркосом Хименесом (тот был женат на двоюродной сестре Дельгадо). Идеалист Дельгадо принадлежал к элите по праву рождения, и даже в эмиграции не знал нужды. Соответственно, к желанию своих сотрудников улучшить материальное положение за счет административного ресурса подполковник Дельгадо относился негативно. Хименес был человеком другого сорта, и нетерпимости Дельгадо к коррупционерам не разделял.

Кроме того, друзья Дельгадо и Хименес разошлись во взглядах на политическую судьбу Венесуэлы. 

Узел политических и нравственных противоречий в руководстве Венесуэлы был разрублен 13 ноября 1950 года. Машину, в которой ехал Дельгадо, захватили боевики под руководством Рафаэля Симона Урбины.

В конце 1920-х Рафаэль Урбина вместе с коммунистами боролся против диктатуры Гомеса. После смерти диктатора Урбину пригласили на государственную службу, но здесь он не преуспел — растратил казенные деньги. Урбина просил Дельгадо о реабилитации, но президент отказал.

Охраны у президента Дельгадо не было. Свой последний бой он принял в одиночестве.

С благими намерениями

Убийца президента Дельгадо был схвачен на следующий день, и застрелен при попытке к бегству. А фактическая власть в стране перешла к генералу Хименесу

Будущий каудильо Венесуэлы появился на свет в 1914 году, в семье фермера и школьной учительницы. Именно в этот год американские геологи открыли колоссальные нефтяные поля Мене-Гранде возле залива Маракайбо, ставшие фундаментом венесуэльской экономики на следующую сотню лет. 

Модернизация — дело хорошее, но для ее осуществления нужны деньги. Их можно долго и трудно копить, можно взять в долг, а можно выиграть по лотерейному билету. И такой лотерейный билет у Венесуэлы был — самые большие в мире запасы нефти, и самые совершенные технологии ее добычи. Правда, технологии принадлежали американским корпорациям, добывавшим нефть, зато правительству Венесуэлы доставались налоги. С начала 1940-х эти налоги обеспечивали больше половины бюджета страны.

Получив в свои руки высшую власть, генерал Хименес взялся за дело с размахом. Для начала он провозгласил «Новый национальный идеал», в котором нашлось место и гитлеровщине — в виде культа лидера и необходимости «мобилизовать нацию», и идеям корпоративного государства Муссолини.

Однако — и это было ключевым отличием практики Хименеса от практики дуче и фюрера — новый венесуэльский каудильо выступал за минимальные налоги, свободу бизнесу и привлечение иностранного капитала, а также квалифицированных кадров. Кроме того, дипломатичный и обаятельный Хименес нашел общий язык и с президентом Эйзенхауэром, и с генералиссимусом Франко.

Результаты не заставили себя ждать. Американские инвестиции выросли с 993 млн долларов в 1948 году до 2570 млн долларов в 1950-е годы. Прилавки были завалены импортными товарами. Хименес верил в силу хорошего образования, поэтому перспективная венесуэльская молодежь поехала учиться в Европу и в США, а европейские и американские ученые и инженеры приехали работать в Каракас.

Заодно соорудили электростанции и жилые комплексы. Не забыли и о промышленных площадках. Экономика страны росла вместе с доходами населения. Казалось, генерал нашел волшебный ключик не только от экономического процветания, но и от политической стабильности.

Разумеется, в своих расходах Хименес не обделял и армию, не скупясь на танки, самолеты, мундиры и двухэтажные дома для офицеров. Полная симфония наступила и в отношениях правительства и церкви.

И тут что-то пошло не так.

Формулируя свою политическую платформу, Хименес очень напирал на «консерватизм» и сохранение «традиционных устоев». Новая Венесуэла, по мысли Хименеса, должна была быть построена «на старом фундаменте, но без старых ошибок». Именно эта позиция и стала ошибкой, в итоге похоронившей проекты и карьеру генерала.

Никакие небоскребы, аквапарки и автострады, построенные генералом Хименесом на нефтяные доходы, не могли решить главную проблему Венесуэлы — проблему «двух народов». «Первый народ», в Каракасе и других городах, жил по лучшим европейским и американским стандартам. «Второй народ» смотрел на это великолепие во время своих визитов в столицу, куда впервые за многие годы смог приехать из деревни на автобусе.

Ничего страшного, мог бы сказать генерал Хименес, пусть столица страны станет маяком цивилизации для венесуэльских деревень. Кто хочет, пусть приезжает в город, получает образование, делает карьеру — как сделал ее в свое время сын фермера Хименес.

Не случайно именно Венесуэла стала отправной моделью для теории «центрально-периферийного развития» экономиста Джона Фридманна. Пусть периферия и отстает от центра, рассуждал Фридманн. Разница их потенциалов и является источником экономического драйва — столица должна быть на шаг впереди провинции.

В этой логике «образцы», которые центр транслирует на периферию, оказываются даже важнее денег, которых Хименес также не жалел. Главное, что требуется для успешного функционирования такой модели, — это способность «центра» генерировать инновации, в сочетании со способностью «периферии» эти инновации осваивать. А кто хочет ехать в город — пожалуйста. Провинциалы послужат для столицы источником дешевых трудовых ресурсов, да и коренные жители города, столкнувшись с конкуренцией со стороны приезжих, станут лучше работать.

Да, «большой город» давал рабочие места беднякам. Но это были плохие рабочие места — с минимальной квалификацией, и с минимальной зарплатой. Жизнь на такие деньги была жизнью на социальном дне, особенно тяжкой на фоне внешнего процветания.

И подняться с этого дна выходцам из деревни было не так-то просто. Кто пытался улучшить свою жизнь воровством, того ждали пули полицейских — «Новый национальный идеал» генерала Хименеса не предполагал существования воров и бандитов. Кто хотел освоить ремесло, вынужден был конкурировать с «венесуэльцами в первом поколении» — образованными и квалифицированными эмигрантами из Европы. Простора для политической деятельности, к которой привыкли образованные и богатые венесуэльцы, также не стало. Марксисты, отправленные Хименесом в тюрьму, завоевывали все больше и больше симпатий среди венесуэльской молодежи.

Кроме того, молодые офицеры из лелеемых Хименесом вооруженных сил начали понимать, что быстрая карьера в мирной буржуазной стране у них может и не получиться. А в «новой Венесуэле», которую строил Хименес, армия, пожалуй, может и перестать быть суперэлитной группой, своей волей корректирующей судьбу государства.

В 1957 году истекал срок президентских полномочий генерала, и противники Хименеса решили воспользоваться удачным моментом. «Старый фундамент», на который надеялся генерал, дал трещину.