Кино привычно зеркалит реальность. Бум стендапа спровоцировал появление новых сюжетов о комиках в фильмах и сериалах. Впрочем, на этой территории они давно освоились. Как авторы: знакомых имен десятки, от Вуди Аллена до Николая Куликова. Как персонажи: обретший вторую молодость «Король комедии» Скорсезе, байопики «Ленни» и «Человек на Луне», «Приколисты» Джадда Апатоу, который сам вышел из стендапа. Однако именно в последние пару лет комики в кино догоняют учителей и врачей. Неудивительно, что человек, который смешит, чаще возникает в эпоху метамодерна с его новой искренностью. Комик амбивалентен, как и современный мир. Одномоментно уязвим и ироничен. Открыт — и в нападении. Является собой и не собой одновременно. 

Персонаж-колебание — подарок для драматурга. Всегда на острие внутреннего конфликта, как джокер Артур Флек из переосмысленного Тоддом Филлипсом сюжета про злодея-трикстера. Мятущийся и неблагонадежный, как Генри МакГенри из трагического мюзикла «Аннет» Леоса Каракса. Эгоцентрик и самоед, как московский школьник Гоша из сериала Натальи Мещаниновой «Пингвины моей мамы». С таким интересно зрителям. А он еще и шутку-другую расскажет. Или протараторит на восхитительной скорости 1,75, как героиня «Удивительной миссис Мейзел». И все, что комик говорит на сцене, — про него самого.

Мне не больно

Лучшее топливо для хорошей комедии — собственные боль, гнев, стыд. Пятнадцатилетний стендап-комик Гоша (Макар Хлебников) из драмеди-сериала «Пингвины моей мамы» проверил это на собственном опыте. Единственный родной ребенок в большой семье, которая истово усыновляет детей и «причиняет добро». Начинающий стендап-комик. Потерянный подросток.

Может, некорректно сравнивать отчаянную, болезненную, построенную на детских травмах книгу Мещаниновой «Рассказы» и резкий стендап вымышленного подростка Гоши. Однако параллель имеется. Мещанинова вынесла в публичное пространство детскую историю о домогательствах. И призналась, что это во многом ее излечило.

Для юного стендап-комика Гоши выступления на сцене — тоже о том, что разрывает душу. Тоже попытка освободиться от боли и внутренней ярости. У Гоши, как у многих пятнадцатилетних, эта боль рождается легко. Ее причиняет почти все вокруг. Выговориться важно. Чтобы услышали. Чтобы отпустило. 

Не зря героиня Рейчел Броснахэн бежит на заплеванную сцену клуба «Газлайт», словно за дозой. Она нашла свой выход для ярости и боли. Если говорить в терминах психоанализа, то обнаружила идеальный контейнер — публику — и поместила в нее свои болезненные эмоции. 

А стареющей, но еще роскошной легенде стендапа Деборе Вэнс (Джин Смарт) из сериала «Хитрости» разговор на сцене о болезненном личном опыте помог зайти на новый карьерный виток. И главное — скинуть с плеч увесистый груз прошлого.

О новый дивный я

Сцена раскрепощает. Вытаскивает наружу нового я. Иногда это хорошенькая эмансипе миссис Мейзел. Иногда новый, взрослеющий Гоша. Иногда кто-то неприличный. Нетолерантный. Страшный. Как теневая сторона самовлюбленного тирана, красавца и агрессора Генри МакГенри из «Аннет» Леоса Каракса. На сцене герой Адама Драйвера авторитарный и мрачный. Демонический, защекочет до полусмерти. Только хвоста не хватает. Он и появляется в клубах дыма, скорчившись и прихрамывая, словно на детском утреннике играет Черта. Его шутки — не для смеха. Его мрачный юмор лишен возрождающей силы. 

Бездна МакГенри, в которую он боится заглянуть, — это он сам. И его формулировка «Я не знаю, как иначе говорить правду, чтоб за это не убили» — не про какую-то социальную правду. Это про ту правду, которая скрывается в его душе. Только на сцене, в пространстве условности, где правда обернута игровыми кавычками, он может поделиться своей ужасающей изнанкой. В этом в какой-то мере и есть правда искусства. Заглядывать в бездну стоит только в процессе творчества. 

Стендап-выступление для него — борьба с ужасом, который сидит внутри. Точнее, способ не выносить этот ужас наружу. Но тень, с которой Генри уживается на сцене, поглощает его. Комик уже не может сказать: «тень, знай свое место». Он сам стал ею, целиком и полностью.

А вот для миссис Мейзел — выступления чистый выплеск энергии, пограничное состояние, проникновение в другую реальность. Дамочка из верхнего Ист-Сайда словно вплывает в параллельный мир, оказывается в сакральном времени и пространстве. В котором впервые говорит правду вслух. Обостренную, гипертрофированную, но правду. У этой чудесной домохозяйки вместо трех традиционных германских «К» — (Kinder, Küche, Kirche — дети, кухня, церковь) были свои, навязанные временем приоритеты. Семейный обед с раввином, свежее платье Dior, успех мужа на любом из поприщ. На сцене, под ворохами острот, происходит смерть старой Мириам Мейзел. И смерть ее старого мира, в котором женщина была слишком понятным звеном в консервативной системе ценностей.

Любопытно, что Мириам Мейзел, хорошо воспитанная девочка из приличной семьи, на сцене начинает говорить через «fuck». Активизация «низкого», неизвестно откуда взявшиеся в этой фиалке в шелковых перчатках бранные словечки — акт вербального (и не только!) освобождения.

Любите меня таким, какой я есть

Быть принятым публикой. Встроиться в мир через стендап. Об этом грезил еще мистер Папкин. Об этом думает и его наследник по прямой Артур Флек из «Джокера» Тодда Филлипса. У Артура есть мечта: оказаться на вечернем шоу и быть принятым публикой и царственным шоуменом Мюрреем Франклиным. Ему хочется, чтобы его полюбили. Не так уж много для обычного человека. Но слишком много для того, кто назначен стать будущим Джокером. У него не получится встроиться в мир со стороны стендапа — по-доброму. Его не услышат. Но когда наберет силу Джокер, все подонки Готэма навострят уши.

Зато голос Гоши из «Пингвинов» прорвался со сцены. 

Можно всё, да не всё

Филологическая девочка из хорошей семьи Мириам Мейзел обнажает грудь и матерится. Авторитарный персонаж Адама Драйвера из «Аннет» репетирует убийство любимой жены. Школьник Гоша из «Пингвинов моей мамы» шутит про мамин вибратор. Стендап — пространство условного, где можно выйти за рамки. Выразиться выпуклее и больнее. А как же еще снимать зажимы и табу? К тому же резкий жест обрамлен сценическими кавычками. Эти выпады легитимны — все театр, игра. Но есть ли у нее границы? Нашлись. На дважды условные шутки в сериале Мещаниновой (кино — раз, выступление на сцене в кино — два) с пеной у рта ополчились мусульманские активисты и православные правозащитники. Так пошутишь про религию, а чувствительные милиционеры разных теологических предпочтений уже строчат письма в казенный дом.

Но все-таки востребованность кинематографом рефлексирующего и говорящего персонажа говорит о том, что каждый голос — важен. Это довольно обнадеживающе звучит в наше время с полузапретными одиночными пикетами, с движением #MeToo, в котором голоса одиночек все равно звучат отчетливо, с акцентированным разнообразием.

Стендап в кино, конечно, не про шутки, а про осмысление героем себя и мира вокруг. И сам комик — иллюстрация к происходящему. Как Гоша, с вечными проблемами пубертата, или Генри МакГенри с эсхатологическим мироощущением. В какой-то мере мы все становимся стендап-комиками. Понять это просто: достаточно вслушаться в собственный внутренний монолог.

Рита Железнякова — специально для «Новой»