Революция должна уметь себя защищать. В том числе буржуазная революция

Бывший глава администрации президента Сергей Филатов вспоминал, как он стоял и разговаривал с вице-премьером Владимиром Шумейко, и проходивший мимо председатель Верховного Совета Руслан Хасбулатов бросил им: «Ну что, доигрались, сукины дети?» На что Шумейко ответил: «Ну ты, сморчок, помолчи, не то я тебя по этой стенке размажу. Что ты себе позволяешь? Всю страну вздыбил».

Этот разговор в духе дворовой шпаны, не поделившей территории влияния, происходил вовсе не в дни «расстрела парламента», в октябре 1993-го, а гораздо раньше, в марте того же года. В те дни, когда подвергшийся жесткой обструкции на VIII внеочередном съезде народных депутатов президент Борис Ельцин издал указ «Об особом порядке управления до преодоления кризиса власти» (он же — ОПУС). Документ-предшественник указа 1400. В телеобращении 20 марта Ельцин произнес примерно то же, что скажет потом 21 сентября: «В России как бы два правительства: одно конституционное, другое — в Верховном Совете. Они ведут принципиально разную политику».

Сегодня легко рассуждать о том, что политический кризис мог быть преодолен без насилия, что Ельцин спровоцировал жесткие разборки, закончившиеся человеческими жертвами, что Конституция, по которой мы живем уже почти два десятка лет, могла бы быть иной, без крена в сторону президентской власти. В этих разговорах все мило и трогательно, кроме одного — в них вообще не учитываются конкретные исторические обстоятельства. А они сводились к нескольким сюжетам. Во-первых, к настоящей гражданской войне в элитах, которая в любой момент могла перекинуться в массы (первая кровь — на демонстрации 1 мая 1993-го). Во-вторых, к фактическому двоевластию — см. диалог Хасбулатова и Шумейко. В-третьих, к тому, что в стране шла настоящая буржуазная революция со сменой, говоря в марксистских терминах, общественно-экономической формации. А согласно классическому высказыванию Ленина, революция должна уметь защищаться. Вот она и защищалась — так, как умел Ельцин, обладавший не меньшим, чем у его оппонентов, инстинктом власти и волей к власти.

Инстинкт власти заставлял президента идти на компромисс с парламентом. В декабре 1992-го он сдал своим оппонентам ферзя — лидера команды реформ Егора Гайдара. Но отставка Егора Тимуровича и назначение Виктора Черномырдина, который после нескольких своих фирменных гэгов внезапно стал проводить ту же самую «монетаристскую» политику, да еще отягощенную чубайсовской приватизацией, не удовлетворили противоположную сторону. Напротив, аппетит пришел во время еды. Уступок было мало, хотелось абсолютной «народной» власти. Притом что в середине марта на фоне противостояния, готового сорваться во взаимное насилие в любой момент, согласно данным ВЦИОМ, Ельцин был популярнее Хасбулатова в три раза.

И тогда президент проявил уже свою неукротимую волю к власти. С таким мощным запасом прочности Ельцин пошел на референдум (в этом и состояла суть ОПУСа) о доверии себе, доверии либеральным реформам, о желательности выборов нового парламента. И легко выиграл 25 апреля 1993 года. Доверие Ельцину — 58,7%, доверие курсу реформ — 53,0%, за перевыборы парламента — 67,8%.

24 июля Центробанк произвел обмен денег. Об этой акции ничего не знали в правительстве и Минфине. Однако, естественно, она ударила по авторитету именно исполнительной власти. В августе Хасбулатов призвал регионы перестать перечислять налоги «антинародному правительству». Верховный Совет корректировал бюджет, чей дефицит становился в разы выше правительственных проектировок.

Решающий — увы, насильственный — акт буржуазной революции был исторически предопределен. Кульминация гражданской войны оказалась неизбежной. Равно как и обеление Белого дома 20 лет спустя. Что естественно: сегодняшняя кремлевская идеология как никогда близка мировоззренческой начинке тогдашней контрреволюции, которая персонифицировалась не только Хасбулатовым и Руцким, но и Анпиловым, Баркашовым и Макашовым (выступавшим против «мэров, пэров и херов», а также прочей жидомасонской братии). Такова логика истории: после революций, в том числе буржуазных, бывает реставрация.

Егор Гайдар тогда призвал москвичей выйти на улицу — в буквальном смысле защищать демократию. Это был отнюдь не безответственный шаг, а один из первых (после августа-1991) опытов гражданского протеста, по природе своей ставший предтечей сегодняшнего гражданского движения.

Соцопрос октября 1993 года: 65% осудили действия мятежников и заявили, что те должны понести наказание; 55% одобрили роспуск Верховного Совета. Соцопрос сентября 2013 года («Левада-центр»): сторонники Ельцина были правы — 7% опрошенных.

Сегодняшняя Россия вышла из «шинели» октября-1993, он, в свою очередь был обусловлен январем-1992, началом экономических реформ, а их корневая система сформировалась в горбачевскую перестройку (тот же свежий опрос «Левада-центра»: 30% респондентов винят в событиях октября-1993 «общий развал, начатый Горбачевым», и лишь 10% считают причиной противостояния стремление Хасбулатова и Руцкого сохранить власть. О, оптика истории, мать мировоззренческих мутаций!).

Можно было обойтись без повивальной бабки истории, насилия? Борис Ельцин в тогдашнем интервью «Новой ежедневной газете»: «Задумайтесь. Во имя чего пролита кровь? Во имя того, чтобы народ имел возможность свободно избрать себе нормальный парламент, который в зависимости от расклада в нем политических сил и сформирует правительство? Нет. Только во имя продолжения деятельности депутатов и некоторых дискредитировавших себя руководителей».