Он мог начать материал о сибирских учительницах так (я по памяти цитирую): «Сейчас расскажу вам, как из тургеневских девушек получаются некрасовские женщины». Он мог где-то откопать, что шествие с факелами — не древний обычай, а придумки пиарщиков Третьего рейха: они не хотели при свете дня показывать народу толстых и кривоногих первых соратников фюрера. Это он в каком-то споре привел последний аргумент: русскую народную песню «Во поле береза стояла» сочинил татарин Нигмат Ибрагимов.

Он пошел однажды в зоопарк написать про нашего подшефного жирафа Самсона и занудно выспрашивал, хватает ли зверям места в клетках. Набросал трактат: львам не надо территории! Они никуда не ходят. Выражаясь по-человечески, писал Домников, льву для счастья хватает дивана, телевизора и запасной пачки «Явы». А дальше глумился: не это ли имел в виду могучий Лев Толстой в «Много ли человеку земли нужно», где гениально предугадал будущий территориальный идеал до сантиметра — стандартный российский диван.

Он был несметно талантлив. Абсолютно обязателен, и при этом ленив. Если бы я писал диссертацию «Лень как средство спасения совести» — то на его материале. Этот пальцем не шевелил, если ему было неинтересно. Конвертация души в «бабки» у него не проходила, хотя мимоходом мог заметить: «Отсутствие денег — не повод курить плохие сигареты».

Я очень хочу прочитать после него книжки, где он что-то подчеркивал.

Без него стало много меньше жизни, которой можно пользоваться. Она проходит, неразобранная, мимо, а он бы взял, поигрался, покрутил у тебя перед носом: смотри, как сверкает, если потереть! Просто ты не заметил, а я обогрел — и выросло. Оставил бы горсть на работе, а по дороге домой придумал бы еще столько же для Сашки. Очень плохо без него. А он твердит своего Бунина: самая большая беда — это печаль.

Дмитрий МУРАТОВ 16.07.2001

0.00. Ира и Даша 14 часов на ногах. Через три часа они снимут кассу, получат зарплату — 1,5% от сегодняшней выручки и на трое суток домой. Покупателей нет, Дарья открывает кроссворд, Ира усаживается на невидимый миру табурет — только глаза над прилавком. Сидит она рядом с секретной подприлавочной кнопкой для вызова охранника. Случись что, он появится с бейсбольной битой. Пока же из-за двери (днем там кабинет директора) слышен телевизор, утверждающий, что в целом все хорошо, и если некоторые не замечают, то это политиканство: «Вести» смотрит.

К слову, охранника «крыша» порекомендовала. Бывший участковый пользовался уважением. У кого? Как говорится, у всех. Сейчас ходит в кожаной куртке с наворотами. Сменщик — мент в штатском (запретили теперь в униформе-то). Есть еще бывший волейболист, но у него график скользящий. Все живут в соседних домах.

<…> Мир продавщиц драматичен, но скучен: как герои эпоса, они живут без рефлексии. Здесь все предсказуемо, а что непредсказуемо, то неприлично. Сверхинтеллектуалки из этой среды читают Ж. Санд и А. Маринину. Личный полет души сводится к тому, что у каждой второй из них был жених-летчик, который разбился во время боевого вылета, или был о-очень богатый знакомый с юга, а некоторые не любят сериалы. Политика сводится к «все воруют» и обсуждению, почему много рекламы «Нестле», учитывая, как это слово читается наоборот. Продавщицы не ходят на демонстрации; они верят только в приспособление к миру. Это не мудрость, но и не глупость — просто они живут в другой России и умны другим умом. И правило №1 здесь другое: не болтать о серьезных людях.

...Впрочем, мы-то сидим в магазинчике, директор которого два раза в месяц заходит в соседний дом и передает пачку зевающему мужику в спортивных штанах. Вот когда магазин ограбили, когда хотел открыть еще один, тут — да, были встречи с великими людьми района. Впрочем, «крыши» экономически бездарны, они знают только две операции — брать деньги и некоторое время не брать деньги. После грабежа, к примеру, согласились недополучать полгода по 800 тыс. Кредиты же от районных «крыш», целевые инвестиции науке неизвестны. Деньги, те, что не идут выше, прожираются, пропиваются, часть идет на гуманитарные цели вроде поддержки чаем братвы за проволокой. <…>

0.30. Как прорвало. Мужик унес гроздь черного винограда: по полу будто пробежала испуганная овечка. Дверь не закрывается. Одинокая красивая дама взяла «чекушку». Некрасивая драная баба — то же самое. Пять групп молодежи — по 10 бутылок пива, и пошли по окрестным подъездам. Семейная пара — две бутылки сухого, полвагона пиццы. ...О боже, еще одна одинокая и красивая взяла «чекушку»: чего-то мы не знаем о наших женщинах. <…>

1.00. Пол-Москвы собралось в магазине, начали подъезжать граждане из регионов. Очередь. Водка, пиво, курево; продукты реже, потому как кризис. Толстый бомж всех растолкал и высокомерно выпросил пачку «Беломора». Команда обкуренных мальчиков: стоят молча, глядя в метафизические глубины прилавка.

Есть левая водка — есть магазины. Примаков бросил вызов обществу, только общество этого пока не понимает. Или вы думаете, что шеренги бутылок на прилавках магазинов хотя бы наполовину «настоящие»? <…>

Директор: «Я не враг себе! Водка вся заводская и вполне приличная». Чаще всего из, так сказать, отводной трубы завода. Подмосковного, осетинского, калужско-брянско-томского и т.д. Это одна из российских внутренних империй, имеющих краткие названия: «Бензин», «Сахар», «Алмазы», «Никель» и т.д. Люди от империй повсюду, и на самом верху: неслучайно ящики с образцами новых акцизных марок поступали сразу, в день указов о введении таковых. <…>

2.30. Девочки готовятся к снятию кассы. Открыли тетрадки: «Я домой взяла три пачки пельменей по 17.50: пиши по 23. Ты взяла селедки две, бекона две, кофе две...»

3.00. Корреспондент идет домой. Завтра днем он будет говорить с директором, и войдет милиционер, сядет, не снимая фуражки, на диван и будет молча слушать. Поначалу корреспондент решит, что это от незнания офицерами МВД выражения «Я не помешаю?», но поймет, что это военный парад и что трепетна жизнь бизнесмена. А милиционер оказался тем самым вчерашним баксоносителем, непроспавшимся лицом славянской национальности.

Узлы завязались крепко. И не про «средний класс» надо говорить, а про нерушимую связь на основе сомнительной морали и повседневной коррупции мелкого бизнеса, чиновничества, правоохранителей и уголовников — вот какую хреновину мы получили. Банки, политики, государственная власть — вторая группа (и на тех же основах). Две половинки замка-«молнии». Пока они сами по себе. Что будет, если новый президент застегнется до горла и это госбандформирование объявит себя новым правящим классом России?

Не прекращаются спекуляции относительно картины Ван Эйка. Флаг в руки взяло оголтелое дилетантство и ненаучный подход. Да, XV–XVI века — великая эпоха. Но это и есть единственная значительная мысль, которую мы почерпнули в писаниях «коллег». К сожалению, слишком тривиальная, чтобы претендовать на открытие.

Давайте обратимся к фактам. Никто не спорит с очевидным: на картине великого нидерландца «Семейство Арнольфини» изображен человек, похожий на Путина. (Кстати, никто не обратил внимания, что название картины можно прочитать как Ar-no-finn — ноль из земли финнов. И дата создания картины — 1434-й; отнимите от двух последних две первые цифры...)

Ну и что? В последний год тысячелетия доверять лишь портретному сходству... это даже неприлично. Прекрасно ведь известно, что средневековые художники ни одну деталь не употребляли просто так — все это были символы; картину следовало читать как шараду. Давайте же прочтем этот шедевр вместо пустого гадания и псевдонаучных спекуляций.

Ключ, по нашему мнению, следует все же искать не в лице героя, не в сложении, а в словах, написанных на стене над зеркалом: Imperatorus Vovus Primus. Почему-то концовку «...rus» трактуют как грамматическую ошибку художника, якобы плохо знавшего латынь. Primus же расшифровывают как символ огня, а не от банального, но, увы, реального «Primo» — «первый».

Итак, по нашему убеждению, перевод этой ключевой фразы вовсе не «Вовус-Примус из Империи», и тем более не «Вовус — устроивший стрельбу в Империи», а простое и ясное — «Вовус Первый, Император Rus».

Тогда только ясно читаются и другие символы. Мопс — средневековый образец верного служения. Туфли — символ семьи. Зеленое платье на беременной даме — цвет простоты, безмозглости, тупого подчинения (на голове у дамы, впрочем, прическа в виде рожек). Таз с водой для умочения различных предметов. Шляпа, чем-то похожая на древний летный шлем. Березовое полено в углу, надгрызенное яблоко... Словом, в трактовке Ван Эйка перед нами отнюдь не Вовус-разрушитель, не Вовус-стрелок, но Вовус — продолжатель дела «семьи»! Строитель, воссоздатель «семьи»!

Согласитесь, иные трактовки требовали бы и иной системы символов — например, бородатый череп в зеленой повязке, оскаленный мопс, пылающее березовое полено и т.д. Этого нет.

Почему-то считается, что данное предсказание противоречит строфе из великого современника Ван Эйка М. Нострадамуса. Но судите сами, есть ли здесь противоречие. В старом — буквальном — переводе строфа читалась так:

Считалось, что этот текст предсказал, что в год, когда сменятся три неудачных премьера, придет некто Вовус-Примус в виде Прометея, который занимается карате («йа») и побьет чеченцев (скифов).

Нам кажется, что это крайне поверхностная трактовка, откровенно притянутая за уши уже после явления Путина. Напомним, что лестница по латыни — «climacsis», «гипер...» же возможно читать и как «сверх». Мы настаиваем на нашем переводе этой строфы:

В 2000 году у Сверх-Бориса (Борея) наступил климакс,

Он возжег Вовуса, который потоптался по больному (тазобедренному) суставу уроженца юга (Примаков?),

Победил его с помощью народа его (читать следует — «Иа», а не «йа»!),

И много крови пролилось в Скифии (России!).

Глупо было бы оспаривать, что многое в картине и в тексте Нострадамуса действительно наводит на мысль о Путине. Но даже если в этом и есть доля правды, то, как видите, великие гуманисты отнюдь не считали приход Путина, тащащего за собой в будущее свору старых хозяйских мопсов, триумфом нации. Напротив, провидцы подчеркивали: не выйдет хорошего у того, кто начал карьеру с пошлых средств, со лжи и обмана народа, с травли порядочных людей, с войны, используемой для саморекламы (притом что Путин как фээсбэшник своим невмешательством или ротозейством сильно содействовал тому, что сейчас льются потоки крови русских и российских людей). <…>

...Три воробья и толстый зоопарковый голубь скучают на заборе. Вдоль него бесшумно — даже по асфальтированному участку — ходит подшефный жираф Самсон. Страшно представить, какой могучий механизм внутри этого клетчатого парня. Если вам доводилось поднимать на ноги большого стокилограммового мужика (пьяного, например), представьте семь таких, связанных в сноп. Поднять их не сможет и взвод мильтонов. А жираф поднимает. При этом большое Самсоново сердце каждые десять секунд выталкивает из себя десятилитровую канистру крови. Плюс трудовой желудок не знает покоя, переваривая ежедневно 18 долларов США. <…>

Но то и замечательно, что ни папаша-голландец, ни юность в ельцинской России не изменили ничего сущностного, что делает жирафа жирафом: Самсон ведет себя так же, как тысячи поколений его предков.

И полезно вспомнить, стоя перед клеткой, что мы немало попили жирафьей кровушки в дославянские времена, когда стали прямоходящими и таскались по Африке стадами. В те времена мы жирафа воспринимали равным себе существом, даже умнее. И в этом была доля истины, если понимать счастье как покойное безответственное состояние души и простые потребности, а не зарабатывание в поту геморроя и денег на его лечение с 9.00 до 18.00 ежедневно — с последующей имитацией на даче благостных ощущений, которые были естественны в эпоху нашего внутреннего родства с жирафами и деревьями.

Для России это особо актуально потому, что когда на Западе с тревогой стали поговаривать, что мы обгоняем сами себя как биологических существ, у нас как раз объявили, что биология неактуальна, инстинктов больше нет, мозг автономен, сперматозоид имеет классовый закал, а развившись до пролетария, может перечислить признаки загнивающего капитализма, что и есть разум, то есть счастье. В школьных учебниках, если помните, искоренялись даже намеки на зависимость нашего поведения от чего-то, кроме этого самого разума (классового), совести (гражданской) и указаний партии. Буквально все, чего тебе — хомо, хоть трижды сапиенсу, — на самом деле хотелось, считалось распущенностью и животным инстинктом. Достойно жить — это ежеминутно делать не то, что хочется. Происхождение «от обезьяны», правда, подчеркивалось, но только чтобы перейти к первому рубилу и к Гагарину, который полетом бесповоротно отверг обезьяну в себе.

Там, за высокими зоопарковскими стенами идет суровая половая жизнь и постоянный обмен зверями. Нашу московскую, давно обрусевшую и уже лицом-то похожую на нижегородского нового русского гориллу, например, отправили в ЮАР к освобожденным от апартеида неграм, а сюда везут двух из Дрездена, где начался ремонт. Гиббона, жившего на острове и оравшего от избытка чувств по ночам, обстреляли из соседнего жилого дома из пистолета и его сослали в центр по разведению гиббонов в США. И т.д. Уже и потому — из-за обменов — теперь считается, что обывателю знать имя животного, приручать и самому привыкать нет смысла. <…>

Но даже и с этой своей меркой мы на каждом шагу ошибаемся. Причем даже с животными, которых «знаем». Голубь, к примеру, — это чемпион по глупости с манерами садиста по отношению к своим же, «городская летучая крыса» (еж еще глупее голубя, к слову). А вот презренная галка, напротив, умна, идеальный семьянин — единственный не женящийся во второй раз, если супруг(-га) погибла. В отличие от лебедя, к которому слово «верность» подходит не более чем к любому российскому мужчине (да и к женщине, чего уж). У зайцев безжалостное отношение друг к другу, как на зоне (это касается большинства «несоциальных» животных вроде белого медведя). Волки же по всем нашим понятиям благородны, умны, своих детей и женщин не обижают ни при каких случаях, кантианцы. Косули — «одно из самых отвратительных, коварных и безжалостных животных» (Лоренц). Кошка же и лиса совершенно лишены хитрости — прямодушные, прямолинейные, как столб, животные в отличие от собак. Милейший соболь регулярно кушает тех же косуль, точнее, кабаргу, которую загоняет в глубокий снег и загрызает. Комары опыляют растения в северных районах. Птичий клин в подавляющем большинстве случаев ведет почти птенец, а то и вовсе чужой: гусь — лебедей, например. Журавль рожает двоих, а потом смотрит, кто из них друг друга забьет до смерти, когда вылупились. Клест так пропитывается смолой, что после смерти не гниет, — это, впрочем, я так ввернул, для интереса, с учетом споров про мавзолей (сдать его Зюганову в аренду как склад по ценам центра столицы, и все дела. А политиков обязать кушать кедровые орехи при жизни). <…>

Кто у жирафов главный в стаде? Нужно дождаться, когда один самец перед другим переходит дорогу. Если переходящий задирает подбородок, смотрит вперед — значит, начальник, а если слегка опускает голову, ссутуливается, чуть убыстряет шаг — подчиненный. Или еще: нельзя улыбаться, скалить зубы в присутствии начальника-жирафа, если он сам первый этого не сделал (вообще любые элементы игры, веселья, так сказать, юмора с начальником непозволительны). Еще: если начальник-жираф хочет напугать — он рывком поднимает голову и смотрит в упор.

И все это не какая-то там «лишь внешняя похожесть». Мы хоть и сапиенсы, но еще не настолько, чтобы юморить в присутствии начальника (творческая интеллигенция, выходит, самая прогрессивная часть животного мира этой планеты. А на заводах, в банках, в Кремле и т.д. — еще полная природность). И что бы там ни говорилось, но поведение карася и, к примеру, спикера Госдумы весьма прогнозируемо. И даже абстрактное мышление (другой вопрос — правильно или нет), но все же ведет спикера к достижению тех же простых личных природных целей, что и карася. Только у сапиенсов, чтобы добиться личных целей, нужно выдавать их за общественные, отсюда и огонь в глазах. <…> В сущности же, единственное, чем действительно отличается сапиенс от животного (и от Бога, что поражало греков) — способностью к самоубийству; так и то потому, что мы смерть сделали как бы частью жизни, тогда как животное просто перестает дышать.

...Что там жирафы или кенгуру, когда видишь, как шимпанзе-дама при встрече с главным самцом делает книксен, а самец, встретив другого, кивает ему головой; если же давно не виделись, то бросаются друг к другу, жмут руки, хлопают друг друга по плечам, бормочут, целуются, только что не выпивают. Непреодолимая тяга молодежи к танцам, мода как таковая, украшения у дам, стремление каждого самца стать максимально заметной фигурой в стаде, то есть сделать карьеру... Или вот: если что-то полезное придумал неавторитетный шимпанзе — например, доставать бананы из дырки палкой, — то стадо это не воспринимает, опыт игнорируется. Если же это придумал, или подглядел и выдал за свое авторитетный шимпанзе — все собезьянничают, искренне восхищаясь автором. А вы говорите — «разум», «свободная воля», «все на выборы». <…>

И все же, все же... <…> что-то есть хорошее в очеловечивании. Злее наши дети все же не становятся, когда вопят: «Жирафик, Самсончик, скушай и мою веточку, пожалуйста». И когда подплывает с неба громадная башка Самсона, полутораметровый фиолетовый язык обхватывает ветку — дите дрожащим от восторга голосом, в полузабытьи бормочет: «Какой ты красивый, как я тебя люблю. Приходи к нам жить, мама разрешит — в дедушкиной комнате. Дедушка напивается, он тихий. А я буду с тобой играть. Я буду хороший, не буду воровать и переводить деньги в американский банк, не буду взрывать дома с детьми и с пьяными дедушками, организовывать пирамиды, скупать средства массовой информации, не буду милиционером, депутатом, генпрокурором и главой администрации в Кремле. Я буду любить все естественное, прекрасное, настоящее. Буду читать «Новую газету», Ф. Искандера и Л. Толстого. И если я нарушу эту свою торжественную клятву, то век жирафа не видать. А только эти лживые хитрые рожи по ТВ». Примерно так. <…>

Ко мне на днях зашел студент-старшекурсник из МАИ, увидел открытку с павшим врубелевским демоном, взял карандаш и рассчитал, что, во-первых, на этих крыльях нельзя не только лететь, но даже спланировать. Во-вторых, он неправильно упал: из камней «должен бы один нос торчать, а хвостовое оперение бы отвалилось и лежало отдельно».

* * *

Достоевскому от благодарных бесов.

Памятка + У каждого из нас два родителя. У жены тоже два. И т.д. Каждое новое поколение появляется примерно через 25 лет. То есть за одно тысячелетие (с Х в. нашей эры) сменилось 40 поколений. Таким образом, каждый из нас имел двух в 40-й степени предков — тысячу миллиардов. Но в Х веке и миллиарда людей еще не было. То есть мы все — довольно близкие родственники.

От редакции