Мои подельники

Возможно, все дело было в том, что Сергей Марцелев признал вину полностью. А мы с Северинцем виновными себя не признали. Потом я заметила, что на каждом «групповом» процессе среди обвиняемых обязательно был человек, полностью или хотя бы частично признавший вину. А если хоть один подсудимый ее признал — вот оно, дополнительное доказательство для суда, что преступление было. Мне даже страшно представить себе, какими методами из Сергея выбивали в СИЗО КГБ это признание собственной вины и как он сожалел, что не успел уехать.

Марцелева арестовали не 19 декабря, как большинство из нас. Его даже успели 21 декабря вызвать на допрос в качестве свидетеля по делу Николая Статкевича. Марцелев отрицал, что был начальником штаба Статкевича, — так, помогал советами, консультировал, но без всякой системной работы. И его отпустили — все еще в статусе свидетеля. Но, увидев, что аресты продолжаются, а шизофрения режима усиливается, он решил уехать. 24 декабря Марцелев сел в поезд Минск — Варшава. На границе его и задержали. Сняли с поезда и привезли в СИЗО КГБ. Ошибка Сергея была в том, что он надеялся спокойно пересечь границу. В той декабрьской молотилке все уезжали через Россию, пользуясь единственным преимуществом фантомного «союзного государства», — открытой границей. Многие, кстати, уцелели и не сели в тюрьму, потому что прямо с площади бежали на вокзал (до него десять минут пешком) и садились в ближайшую электричку, идущую в восточном направлении. На перекладных добирались до российской территории, а оттуда — хоть через Украину, хоть через Латвию — уже отправлялись в Варшаву или Вильнюс. Но через границу, да с собственным паспортом не решился уезжать никто. Кроме Марцелева.

А что касается Павла Северинца, то он сидел далеко не в первый раз. Еще в 1998 году, когда Паше было 22 года, его арестовали 2 апреля, во время государственного камлания по поводу белорусско-российского союза. Павел тогда был лидером «Маладога фронта», участвовал в акции протеста и был отправлен в тюрьму «за срыв концерта, посвященного объединению Беларуси и России». Объединения, к счастью, не произошло, и до суда Павел не досидел — через два месяца его выпустили из СИЗО, а спустя полгода и уголовное дело тихо-тихо закрыли и забыли. Какой, к черту, срыв объединительного концерта, когда информационная война в разгаре! (В то время Борис Ельцин и Александр Лукашенко не скрывали взаимного отвращения.)

Но после акций протеста осенью 2004 года, когда мир не признал итоги парламентских выборов в Беларуси, Павел Северинец все-таки оказался на скамье подсудимых. По той же самой статье 342 Уголовного кодекса Беларуси «Организация групповых действий, грубо нарушающих общественный порядок», по которой теперь судили нас. Тогда, после первого суда, Северинцу дали три года «химии». Он отсидел год и девять месяцев, после чего был освобожден по амнистии. Работал на лесоповале в Витебской области и написал во время отсидки чудесную книгу «Лісты зь лесу».

И хотя формально судимость была погашена, к делу Павла гэбуха заботливо приобщила тот давний приговор «именем Республики Беларусь»: вот, смотрите, он же известный хулиган, рецидивист. И из нас троих только Паша получил три года «химии», как и пять лет назад: Марцелеву дали два года условно, мне — столько же с отсрочкой исполнения на два года. Сейчас Павел работает разнорабочим на ферме в деревне Куплин Брестской области. Как человеку верующему, начальство спецкомендатуры выделило ему четыре часа «увольнительной» по воскресеньям для посещения церкви. А фермеры на него не нарадуются — контингент в спецкомендатуре несколько отличается от работящего, верующего, интеллигентного и всегда трезвого Северинца.

Когда меня завели в зал суда, я увидела в клетке незнакомого Марцелева (хороши сообщники, впервые встретившиеся и с интересом разглядывающие друг друга) и Павла. Замахала руками: «Паша, привет!» Конвой объяснил заранее: разговаривать мне ни с кем нельзя, никаких реплик в сторону «свободных», это будет истолковано как нарушение домашнего ареста и прямо из зала суда я смогу снова отправиться в СИЗО КГБ. Павел тоже был рад, и на протяжении всего суда мы с ним, не имея возможности разговаривать, обменивались понимающими взглядами и улыбками. От этого было легче. А в зале у меня за спиной были люди. Родственники, друзья, коллеги, которых я не видела, казалось, целую вечность, по которым так тосковала все это время. Я увидела свою свекровь, которая, как и мои родители, бегала из одного суда в другой, потому что нас с мужем судили одновременно. Я увидела коллегу из «Новой» Лену Рачеву. Я увидела известного белорусского фотокорреспондента Юлю Дорошкевич, которая во время домашнего ареста смогла передать мне большой альбом «Пресс-фото Беларуси-2010» с огромным количеством фотографий того 19 декабря, которое полностью изменило жизнь моей семьи и еще тысяч белорусских семей. Увидела родителей Павла Северинца, с которыми давно знакома. Увидела друзей, которые во время домашнего ареста передавали мне «малявы» через моих родителей. Увидела даже свою однокурсницу Лену Маевскую, с которой мы не встречались 15 лет. Я была рада видеть всех, кроме своих родителей: понимала, что для них присутствовать в этом зале — просто невыносимо. Мне казалось, что мама меня не видит. Так оно, кстати, и было, призналась она потом: перед глазами была плотная пелена.

Все остальное было предсказуемо: и траченный молью прокурор, который неправильно ставил ударения, и похожая на ту самую моль судья, которая смотрела на нас, подсудимых, с ненавистью. Первые суды по делам «декабристов» уже прошли, и все судьи и прокуроры, участвовавшие в этих процессах, сразу вносились Евросоюзом в черный список: отныне им навсегда запрещен въезд в страны ЕС. И судья Брысина прекрасно понимала, что сейчас она не судит, а выполняет приказ, что никаких беспорядков не было, что она выполнит задание и осудит невиновных, а после этого — сидеть ей всю жизнь на дачной грядке и не видеть ни Лондона, ни Рима, ни Праги. Само собой, виновными в ее персональном железном занавесе она считала не тех, кто отдавал приказы, а нас, сидящих на скамье подсудимых.

Павел Северинец вряд ли думал в тот момент о будущем судьи Брысиной — он молился. На протяжении всего суда он стоял, ни разу не сев на скамью, и не участвовал в процессе, заменив его тихими молитвами. Он сразу отказался давать показания в суде, а в самом начале на вопрос: «Доверяете ли суду?» — объяснил: «Против вас лично ничего не имею, я вас не знаю, но судебной системе Беларуси не доверяю». Судья задумалась: расценивать ли это как отвод. В конце концов объявила перерыв и ушла выпить чаю. По возвращении сообщила, что посовещалась и не даст самой себе отвода, потому что Северинец был неубедителен. Прежде я не бывала под судом и весь первый день не могла примириться с этими идиотскими ритуалами. Ты говоришь «суду не доверяю», а суд плевать хотел на твое недоверие. Потом мои коллеги напишут, что это был не суд, а цирк, и не судья с прокурором, а клоуны.

Я тоже грешила цирковыми сравнениями, пока — уже после суда — не отправилась в цирк с сыном. И поняла, что аллегории такого рода неправильны. В цирке как раз все честно. Полет из-под купола вниз никак не исполнишь «под фанеру». Живую пирамиду из акробатов никак не сфальсифицируешь. Так почему все нечестное, фальшивое, очевидно заказное принято называть цирком, а исполнителей всего этого — клоунами?

Цирк — это честнее всего. Именно об этом почему-то думала я, сидя на скамье подсудимых и слушая невнятную речь прокурора, рассказывающего о том, как мы с Северинцем и Марцелевым организовывали беспорядки и личным примером увлекали многие тысячи человек, вынуждая их выходить на проезжую часть. Судя по всему, речь прокурор репетировал заранее. Но все равно сбивался и мычал. Судья время от времени пыталась задавать вопросы Северинцу. Он всякий раз тихо и вежливо отвечал: «Ну мы же с вами договорились, что я не даю показаний в суде». Сергей Марцелев, признавший вину, на вопросы прокурора отвечал с готовностью.

Это было лишь началом. На следующий день предстояли допросы свидетелей, и тогда я окончательно поняла, что слово «цирк» никак не может относиться к происходящему в зале суда. Фальшивое, тупое, плохо отрепетированное действо с бездарными авторами и не менее бездарными исполнителями.