Моя жизнь очень прекрасна. Ее форма соответствует моей внутренней сути. Черепаха обрастает панцирем, собака — шерстью. Я оброс своей жизнью. Вокруг меня находится немного одежды, кресло, привезенное с дачи, наскоро отремонтированная комната в аварийном здании, соседи, у которых играет музыка на компе, снег и люди в шубах, все никак не мерзнущая Москва-река, окраины, на одной из которых живет девочка, уже знающая, как ходит конь, далее бескрайние просторы, куда можно ездить за заметками, которые можно обменять потом на деньги, и совсем уж дальние дали, где теплее, но скучнее, и чего-то нет.

А внутри всего этого вот эта в клеточку бумага, и синяя ручка — точка опоры, на которой держу всё вышеперечисленное, и сам — такая вот эквилибристика. С утра, когда точку опоры не найти, ее выбираешь по-другому. Ходишь на руках. Иногда долго. Так ты чувствуешь точку опоры — руки (к ногам же все привыкли, их и не чувствуешь, идешь ими, и всё). Также, пока идешь на руках, можно читать стихотворение Уфлянда: «Мой дед был клоуном по имени Пиф-Паф, и был у дедушки весьма веселый нрав, и если в цирке случался с ним провал, он и тогда, он и тогда не унывал», — что скажете? — точно, словам просторно, мысль одна, можно выразить куда короче, скажем, «Нит гедайге!» (идиш) или «Не ссы, прорвемся! (русс.), но, во-первых — всё-таки не точно, а, во-вторых, даже хорошо, что так много слов. Эта сбивчивость и многословность, она от сердца. Слов так много, что они не выстраиваются ровнехонько. Каждое слово хочет поучаствовать в высказывании, и ты их так любишь, что не можешь вычеркнуть. В этой многословности всегда радость и искренность, а в афоризмах — скелетиках истин, в них радости нет. Ими только побеждать в сенате (что ли), в палатах общин, где-то среди сильных и считающих (в том числе — слова) людей. Вся эта лакония… Ведь так себе люди были эти лаконичные спартанцы. Нас бы, думаю, всех сбросили со скалы. Очень приятно было узнать, что их один раз-таки вынесли фиванцы. У фиванцев был отряд из любящих друг друга воинов. И современники признавали, что не было сильнее отряда — именно потому. По той же логике (а в логике им не откажешь) гей-парад должен просто не заметить оцепления ОМОНа, вытереть об них обувь и, пожалуй, покидать щиты и дубинки к Кремлевской стене. Но этого не случается. Вероятно, что-то поменялось за те две тысячи четыреста лет.

А когда всё совсем уж трагично, то лишь две строчки в голове высвечиваются, и уж они-то мастерски сделаны: «Земля, Земля, веселая гостиница, для проезжающих в далекие края». А вот если всё хорошо, то просто идешь и вдруг вспоминаешь — как с центра поля гол забил (на первом курсе). По летящему мячу ударил, в падении. И только увидел, как сеточка колыхнулась.

Полгода я без телефона. И вот подумал, что пора обратно в социум. В салоне связи смотрели непонимающе. На меня все смотрят непонимающе, когда надо что-то купить. Ну вот сейчас он что-нибудь купит, и мы признаем его нормальным человеком (говорит их взгляд). Я выбрал какой-то номер. И дал ей паспорт. Это всё заняло какое-то время. Девушка спросила: «А есть у вас такой-то телефон?» Оказывается, для этого оператора нужен специальный телефон. И я ушел, ничего не купив, и они поняли про меня всё.

В тексте, что прекрасно, я хозяин. Можно было, например, написать, что у кредитного специалиста (в том салоне) была копна ярко-рыжих волос. А попробуй-ка покрасить ему голову — получится только скандал и непонимание истинных мотивов. Итак, оставим его шевелюру.

Серая рубашка. Бейджик без фотографии. Усталое холеное лицо. Застывшее и не сходящее пренебрежение к людям, которые не брали и не возьмут кредит, и слишком косны, чтобы их можно было культурно развести, которые заходят положить сто рублей через терминал и спрашивают: «Без комиссии?» — и он отвечает: «Да (…дь!), без комиссии!» — и продолжает стоять на фоне витрины с товарами, отдаваемыми в кредит.

Как же надо было вести себя в прошлой жизни, чтобы стать в этой кредитным специалистом? Наверное, надо было вести себя слишком хорошо.

Два часа дня. А они уже стелят постели. А потом до вечера сидят на них. (Чтобы потом не возиться.) Тема для диссертации: «Россия как риторический вопрос». (Иногда он, вопрос, разгибает спину, превращается в воскл., и тогда всему …детс.) Поностальгируем еще по милому нраву сограждан, созидателей уюта.

После метро в плацкартном вагоне прямо-таки человеческое общество.

Они в магазине не нарезают пошехонский сыр, хотя написано, что нарезают, — а только дорогой, это против правил по защите потребителей.

Вот как меня приперло. Нельзя обращать внимания на такие вещи. Вообще нельзя экономить. Экономить и жить на столько-то рублей в день — это сушит душу и, конечно, отражается на лице, а кто будет общаться с тем, кто экономит, — только Армия спасения, давшая обет общаться со всяким чмо. А хорошему человеку — зачем такой товарищ-экономист. Да и сегодняшний день (когда ты на него отвел лишь столько-то рублей) тоже не сделает тебе сюрпризов.

Надо либо жить, либо голодать и питаться ништяками, что полезно в смысле самомнения. А экономить не надо.

Опять же, и государство у нас… Ни карнавалов, ни праздников-чтобы-всем. Уже давно Оруэлл с Замятиным — пройденный этап. И оцифровывание ничего не меняет.

Kinks играют. Сто восемьдесят пятый трек. Слов не разобрать. Если что-то менять в этой стране, то надо просто заводить песни группы Kinks (The) в каждом плацкартном вагоне. От Москвы до Читы, к примеру, будет как раз 200 песен, прослушанных по 8 раз. Из поезда выйдут другие люди. Их, допустим, будут встречать родственники, ожидая рассказов о ментах и москвичах, пробках и митингах, зарплатах и ценах. А те выйдут, улыбаясь. Скажут: «Такие хорошие ребята… Все! И таксисты. И менты. И сами москвичи особенно. А это Федор Степанович и Аделаида Марковна. Они ехали к себе в Кез, в Пермскую область, но мы уговорили их заехать в гости. Всего-то три дня пути. (Поживут у нас недельку. А в июле мы к ним.) Представляете, если бы они взяли билет в другой вагон, мы бы никогда не встретились, даже подумать страшно. Но сначала идемте все вместе к паровозу и скажем машинисту: «Большое вам спасибо!» (Вы вот когда-нибудь говорили машинисту: «Большое вам спасибо»? То-то же.)» Страна станет счастлива и неуправляема.

Пока же в поездах играет… (другая музыка?). А вот и нет. Сейчас в поездах не играет никакая музыка. Молчит плацкартное радио, которое не задушишь, не убьешь, как всем казалось полвека. Нашелся человек, который по суду вынудил РЖД выключить звук. И фамилия этого человека — Ольшанская. Ольшанская, если ты меня слышишь, присуди, чтобы они поставили The Kinks. Потому что если что-то менять в этой стране…

Мышонок родился под полом. Пол сколочен из палетов. Это такие хни, видели, может, объявления: «Купим б/у палеты (поддоны) и перепродадим». Вот из них и получился пол. Между досками и землей 15 см свободного пространства. И гвозди торчат из «потолка». (Кто же их там загибать будет. Да и незачем.) И вот там родились эти мышата. Был слышен их писк. Сегодня вот один выполз. Мелкий такой, что зла нет. Копошился на досках. Там вареные макаронины (две штуки) лежали. Он их стал промышлять. Я щелкнул пальцами, его как сдуло. На курсор похоже это существо. Вырастет — станет мышкой. Умный дом, одним словом.

Самый из нас, здешних, нормальный человек — это Солян. Соляну двадцать восемь. Солян возьмется за всё, что хоть как-то связано с техникой и железками. Жизненную позицию и стиль Соляна точно описывает его выражение «вкрячить». (Там, где обычный человек употребит слово «приделать».) Солян производит стальных «каракатиц» за триста кусков на любителя. Солян с товарищем выставляют самодельный мотоцикл на чемпионат по кастомайзингу в «Крокус Сити Холле». Солян не слабо оттянулся в Российской армии и честно отслужил в кофе-шопах Амстера. Однажды Солян «убрался» на мотоцикле и попал в сельскую больницу, где зеленку и бинты предлагалось покупать родным, близким или самому, но все равно живой. Соляну почти всё по…й. Иногда он заходит к нам посидеть и выпить, и с неформальной своей подругой. Но утром он всё равно уже что-то сваривает аргоном, какое-нибудь крепление для наручников на дизайнерском кресле. Имеет в планах покупку земли в Калужской области, чтобы маленький домик, маленький садик, а рядом большой-большой Гараж и праздник-праздник-праздник. Наверное, для таких веселых и незадумчивых людей и выделена на картах мира наша спецтерритория.

Сегодня был в библиотеке. Это какой-то якорь в дешевле-только-даром и выбрось-свой-старый-что-нибудь мире. Помню, как я пришел туда утром, после «вчерашнего», и, поняв, что заполнять карточки или даже сдавать одежду на номерок — слишком сложно для того утра, просто сидел в кресле, следя глазами студенток. Они ходили как слева направо, так и справа налево, и я, читая в их душах, чувствовал себя всё лучше. А передо мной, никуда не двигаясь, находился развальчик книжек-за-деньги. Все те три часа, что я там просидел, никуда не двигаясь, находился он там. Книжки-за-деньги листать куда интереснее, чем книжки из библиотеки. Даже если наверняка знаешь, что не купишь. Тем более всегда есть опасность, что книжка будет стоить столько, сколько у тебя есть «последних денег», и тогда наверняка купишь, и будешь стоять такой умный-умный и бедный-бедный.

Сразу вспомним Розанова, так и написавшего, что книги нельзя «давать почитать», что книга, которую дали почитать, — суть «падшая женщина», а библиотеки надо закрыть, как дома терпимости. И ведь всё правильно «схватил», шельмец. Так что, получается, развальчик с книгами в стенах Библиотеки — это как бы клуб благородных девиц под крышей дома терпимости. И более того… Всё, что мы (мы, мыслящие люди) пытаемся организовать в этом (вы меня поняли) Пространстве, — это всё тот же кружок порядочных девушек под крышей дома терпимости. Ценнички на обороте.

«Не стоит забывать, чтона повестке дня — Троица, один из главных православных праздников, и что в этот день положено делать — так это плести венки».

На «Площади Революции» сидят бронзовые собаки с истертыми носами. Каждые 8,2 секунды в среднем одну из этих собак трогают за нос. Никто не проводил опросов, с какой целью этих собак за носы и иногда за лапы трогают. Одно несомненно для всех: потрогать за нос собаку — это можно. Вот если кто будет гладить бронзового стахановца или птичницу — то всем станет неловко за этого человека. Только бронзовых собак и можно трогать. Иногда даже из трех пассажиров очередь выстраивается. А ты, даже если не трогаешь собаку, а просто стоишь и кого-то ждешь, то эти люди не вызывают неприятия. А даже к ним начинаешь хорошо относиться, как к собакам, я не шучу. А вот если люди гуляют по культурному центру, и тут один человек внезапно останавливается и осеняет себя крестом, увидев святую православную церковь, то остальным людям именно что неловко. Умиления уж это точно не вызывает. Все резко ощущают себя атеистами. Но вида не подают. Про себя думают примерно следующее: «Ну если человеку так легче… К тому же у нас свободное гражданское общество, мог бы выбрать и ислам, спасибо, что не…» И таких людей, которые осеняют себя на улицах православным крестом, их все-таки немного, хотя религия эта у нас, считай, титульная. А вот на «Площади Революции» собак за нос трогают очень и очень многие. Большинство из них, как и в любой религии, — это девушки и тети. Но встречаются и дядечки, и молодые сумрачные люди, и вовсе перекрытые типы — никому ничего объяснять не надо. Вот собака, вот у нее нос, хочешь — потрогай ее за нос. Теории никакой не надо. Никаких тебе 90 томов патристики в кожаных переплетах. А вот приехала на поезде тетя с дорожным кейсом, на колесиках, улетающая в теплые края, и тоже потрогала собакин нос. И все, кто трогает нос, имеют на лице скрытую улыбку — над самими собой, что вот какие мы дуралеи, но может ли кто осудить нас. Наверное, поэтому собакин нос и работает. А если сделать из собакиного носа Предмет Культа, то полезут всякие активисты и толкователи, и все испорят.

По последним научным данным, в тех далеких краях, куда мы проезжающие, там нет ни тьмы, ни жаровен, ни чертей. Ни таких-же-как-ты людей, твоих мучителей (Ж.-П. Сартр). Ни уж тем более того, чему не поверил еще Том Сойер в воскресной школе. Ничего этого нет. Сначала попадают в такой уютный дом, в стиле архитектора Райта, классика параллельных линий. И сидят там в гостиной у горящего камина, и всё как в жизни, только вот есть совсем не хочется. И выпить тоже не хочется. Куда там «выпить», все и так на слегка на адреналине. Все понимают, что будет встреча с Неведомым. Одни вспоминают Жисть свою, и Косяки свои, и подбирают к каждому Косяку логическое оправдание. Другие понимают, что логические оправдания не катят — надо бы покаяться. А кто самые умные, те понимают, что надо Реально Раскаяться — и тогда, может быть, и прокатит. И тут входит девушка-горничная, спрашивает, не надо ли кому кофе. Все ей хором говорят: «Шла б ты со своим кофе, у нас экзамен через пять минут», — и девушка уходит, а все понимают, что это был последний шанс, что надо было ее расспросить, что говорить Ему, а теперь вот не расспросили, теперь всё пропало. Все от этого лишаются даже видимости душевного равновесия и сидят в креслах, закрыв лицо руками. Пока не слышат чьи-то шаги, теплое дыхание и чувствуют, что кто-то лижет им руки и лицо. И там — да, стоит Большая Собака, ну не очень большая, чтобы не страшно было, но раза в полтора больше обычной собаки — той же породы, что и собаки на «Площади Революции». Собака ничего им не говорит, хотя могла бы им всё сказать — это Самое Главное Существо во Вселенной и Вообще. Большой Собаке про них всё известно и всё понятно, но относится она к ним так, как собаки относятся к своим хозяевам. То есть: любя и не спрашивая. Это та самая собака, которую они хотели в детстве. Та самая, которую они не купили детям своим (потому что — кто с ней гулять будет и куда ее девать, если отпуск). И люди внезапно осознают, какие ж они были крохоборы, — а только Большая Собака их любит всё равно. И что? И поэтому люди, если хотят, могут всю оставшуюся вечность сидеть и гладить Большую Собаку. На сколько-то их хватает, а потом опять хочется покататься на всех по-возможности аттракционах.

Вот поэтому-то люди гладят собак в метро «Площадь Революции». Другого реалистичного объяснения я не нахожу.

Мимо двух детсадиков. У забора собрались дети. Они мне сказали два (точнее, три) слова. Про которые я забыл, что они есть. Но в них всё мое дворово-футбольное детство.

«А подайте мячик». И я подал.