А ведь они собирали стадионы!

«Бежал через польскую границу с двумя сумками венгерских колготок. Через зимний лес. Падал, подвывал, карабкался, молился, даже «хелп!» кричал, хотя польский обыватель такой «хелп» показывал в те годы русскому торговцу, что лучше б, наоборот, помалкивать. Однако бежал. И единственный из всей группы, между прочим, в ту поездку спас товар — всех остальных еще перед польской таможней ограбили», — так говорил мне Алексей Валерьевич Федин (ПБОЮЛ, челнок, 43 года). И еще говорил: «Пустой рынок нужно было забить. Появились такие люди, как мы. А потом рынок забил на нас. Но мы собирали стадионы, а это что-нибудь да значило».

Как не значило… Алексей Валерьевич начинал торговать еще «на трибуне», когда все только начиналось и первые негоцианты раскладывали первый товар на стадионных лавках. Коммерсант Федин еще не челнок (поскольку определение это далеко не сразу стало общеупотребимым), еще даже не с геральдической клетчатой сумкой (сумки эти изначально китайские, и сначала появились только на «дальневосточном направлении») стоял в пятом галантерейном ряду рядом с сигаретным сектором. В качестве рекламного инструмента использовал английскую булавку — прикалывал упаковку с колготками на куртку. На грудь — чтобы не держать рекламный, так сказать, образец в руках. Руки-то не железные. Стоял с колготами на груди и смотрел вниз, на поле. На людское море.

Лужники, конечно, место символическое, рынок-легенда, и можно было бы его всласть оплакать (хотя торговлишка на пристадионной вещевой ярмарке все еще продолжается), но ведь всегда интересней человеческая история. Закончилась эпоха челноков — вот что важно. Теперь, когда закрыт последний великий рынок, закончилась окончательно, и бессмысленно даже говорить, что пока живы клетчатая сумка, клеенчатая палатка и китайский халат на распялке — жив и челнок. Нет и нет — возле баулов стоит продавец, «реализатор», а если и сам хозяин отыщется, то обязательно вы узнаете, что он давно уже никуда не ездит (а то и не ездил никогда) и берет товар на оптовых складах фирм-импортеров. Торговец же покрупнее имеет устоявшуюся партнерскую базу в Турции или в Китае, а для транспортировки товара использует карго-перевозчиков. Лишь в приграничных областях остались еще канонические, хрестоматийные челноки (сам привез, сам продал), да сколько их? А пионеров-первопроходцев было четыре с половиной миллиона, и то цифра приблизительная, средняя; согласно же расчетам специалистов Института экономики переходного периода, «в 1995—1996 годах челноки ввозили товаров на 2,5—3 млрд долларов в квартал, что составляло до трети всего российского импорта», в 1993 году только польскую границу пересекали 7 млн раз. Всего же в челночном деле были задействованы 10 млн человек.

Воспользуюсь собственными записями и материалами интереснейшей диссертации Екатерины Николаевны Ядовой «Челночество как социальный ресурс трансформационного периода», защищенной в Институте социологии РАН.

«Я знаю, как физический труд меняет человека. У мамы моей одна рука была толще другой. Она была заслуженная ткачиха. Покупаешь ей обновку, и правый рукав сразу расшиваешь. Накачанная была у нее рука, она ее двадцать пять лет постоянно держала на весу. А себя я через год, как начала челночить, в зеркале не узнала. У меня ноги, как у страуса, жесткие. И крестьянский загар. Такой грубый, его даже зимой крема не берут.

Потому что мы сутками стояли на таможне, чтобы растаможиться. Трое суток стояли в степи, без воды, без туалета. Лежишь под автобусом, чтобы какая-то тень была, и думаешь: «В последний раз, в последний раз, в последний раз». А потом расторгуешься, и опять». (Е.М. Коробова, челнок, 52 года)

Елена Михайловна в тяготах челночного труда видит нравственное превосходство: «В 90-е годы мы были единственными, кто работал в стране. Такие рыночные чернорабочие. Каждая женщина знает — когда везде уже зарплату не платят, нужно идти в торговлю. Да не всякая нашла в себе силы так поступить».

Это один из самых интересных житейских парадоксов: почему в тот миг, когда в государстве пропадают деньги, спастись можно только торговлей? Тем не менее это совершенная и даже историческая правда. В периоды хаоса, в годы государственного сумрака единственное спасение — встроиться в цепочку мелкой розничной продажи или обмена.

С исторической точки зрения челноки — мешочники нового времени.

А. Давыдов, автор книжки «Мешочники и диктатура в России», считает «челночное движение» пятым и закономерным этапом мешочничества.

Проводит параллели: «Мешочников описывали как энергичных, трудолюбивых, находчивых и физически выносливых людей, способных к силовым мерам»; «существовало функциональное разделение на «мешочников-потребителей» и «мешочников-профессионалов». Вторые, составлявшие более многочисленную и легальную группу, везли на продажу или обмен; «социальный состав движения мешочников был крайне разнообразен: от безработных до преподавателей, от солдат до инвалидов и домохозяек».

Таким образом, по Ядовой: «Челноки воспроизвели традиционно принятую в историческом контексте реакцию на экономические изменения в обществе — обратились к торговле. И поэтому в социально-историческом контексте предстают гораздо меньшими новаторами, чем в ситуативном».

И если можно говорить о групповых умонастроениях, то челноки 90-х годов (особенно дамы) демонстрировали несколько наивное, но пылкое отношение к рынку как к способу и месту спасения. Рыночная экономика, «большой рынок» спасет нравственно, рынок как торжище (скажем, Лужники) спасет физически.

Валентина Ивановна Волкова (предприниматель, челнок с 1992 по 1998 год), рассказывает: «Мы тогда все были очень рыночниками. Я для себя это понимала так: рынок — это что-то, что создается само по себе, растет снизу. Только позволь, и он все сам урегулирует, пережует. Вот такой пример: я из Украины. Из маленького городка. У нас городской базар называется «виселица». Я даже и не задумывалась отчего? Так, привычно кричала: «Пойду до виселицы за семечками!» А дед объяснил: во время войны на площади стояла самая настоящая виселица. Пришли советские войска, свалили ее, да не убрали. Лежит на площади крепкий брус. Крестовина там — и на нее начали садиться люди с товаром. Так и пошло. Это я к тому, что рынок — неконтролируемое что-то, но он все переживет, все пустит себе на пользу. Для торговли смерти нет».

То есть челноки, помимо новых вещей, предлагали покупателям еще и новые идеи. До наших товарно-вещевых путешественников умственным «утяжелением» торгового дела отличались только фарцовщики, сделавшие из торговли своего рода протестный акт. Наконец, третий источник и третья составная часть исторической преемственности челноков — это, конечно, офени.

Крестьяне, отпущенные после освобождения в город на заработки и путешествующие от деревни к деревне с городским «красным» товаром. Помимо ситца они несут еще и информацию. Приносят в деревни не новые вещи и не новые идеи, а новый опыт и знания. Они знают ответ на важный вопрос «как там, в городе?».

Представьте себе офеню в пути — дорога как единственный информационный канал. Вот так же и челноки. Они учили страну потреблять, и «красный» товар — вьетнамские колготки со светящимися обезьянками были предвестниками будущей победы русского гламура. Они (челноки) ходили за три моря и приблизили «неизвестную заграницу» к каждому городскому обывателю. Это челноки сделали Турцию всероссийской здравницей, ибо доказали, что она — «нестрашная».

В 2009 году с челноками уже попрощались — в Екатеринбурге.

На площади перед «Таганским рядом» (самым крупным вещевым рынком на Урале) поставили памятник Челноку и Челночнице.

Представители рынка на открытии говорили: «Тем, кто не ныл, не жаловался на судьбу, а пошел в рискованный и тяжелый бизнес, и благодаря своему труду, уму, оптимизму…». Что касается оптимизма, то тут с пластической группой все в полном порядке — у героев физиономии совершенно солнечные. Даже как-то страшно за ребят — что такое, какая особая радость на дворе-то? Сияющий он и восторженная она стоят на выпуклом канализационном лючке — это, как выяснилось, «постамент в виде сегмента земного шара, призванного олицетворять огромные расстояния, которые торговцы вынуждены преодолевать во время поездок за товарами». Сильно. Ну и сумки, конечно, изваяны, клетчатые. Самое интересное, что скульптурные герои имеют, по воле «авторов идеи, учредителей рынка», внутреннюю историю — «памятник изображает бывших учительницу и инженера, которые оставили свою основную деятельность и решили стать челноками». Что ж, авторы идеи угадали — профессии самые типические. Челноки как социальная страта описываются буквально несколькими цифрами: 60% — женщины; у 75% — высшее образование; средний возраст «начала предприимчивости» — от тридцати до сорока лет.

Смотрела я на прекрасный памятник и думала: это ведь новые «Рабочий и Колхозница».

Кстати, ведь и Лужники в свое время сравнивали с ВДНХ и находили явственное сходство. Величие. Обилие гостей из самых разных уголков страны, поскольку лет десять подряд, еще до угасания профессии, многие провинциальные челноки, не путешествующие сами за границу, отоваривались именно на этом величавом рынке. Вообще же, лужниковские старожилы в определенной степени считались элитой, передовиками. Да, и еще Лужники называли выставкой достижений инородного хозяйства. Что ж, уходит еще одна эпоха и оставляет нам привычные сердцу памятники — опустевшее торжище, место былого товарного изобилия, и монумент главной паре своего времени — Челноку и Челночнице.