Режиссер Лобан и драматург Потапова — авторы пролетевшей по всевозможным фестивалям «Пыли». Нонконформистский сайенс-фикшн был снят за копейки энтузиастами творческого объединения «СВОИ2000». Режиссер Лобан и драматург Потапова проживают...
Режиссер Лобан и драматург Потапова — авторы пролетевшей по всевозможным фестивалям «Пыли». Нонконформистский сайенс-фикшн был снят за копейки энтузиастами творческого объединения «СВОИ2000».
Режиссер Лобан и драматург Потапова проживают несколько жизней одновременно. Как сочетать вольную худгруппу «зАиБи» («За Анонимное и Бесплатное искусство») с полуофициальной «До 16 и старше»? А преподавание в МГУ — с синими волосами Мальвины из андеграунда?
Они — криэйторы первых «монстраций» в Москве, авторы авангардных спектаклей, созданных для Петра Мамонова, создатели игровых кинопроектов.
И если съемочный день у них длится дольше века, а создание фильма «Шапито-шоу» занимает шесть лет жизни — значит, жизненно необходимо это странное неправильное кино. Даже не одно кино; сразу четыре фильма под куполом одного передвижного цирка. Каждая из четырех, сплетенных в общий жгут, новелл посвящена моделям отношений: Любовь, Дружба, Уважение, Сотрудничество. Речь — о любви по интернету, о слабослышащих, самоизолирующихся от общества, о гениальном отце (Петр Мамонов) и его непутевом сыне, о продюсере, раскручивающем двойника Виктора Цоя. Сюжеты развиваются параллельно и перпендикулярно. Все — на море, в Крыму. Каждый герой — пуп земли со своими драмами, пафосом, внутренним смехом, монологами — музыкальными номерами. И каждый — лишь тень в истории другого.
«Шапито-шоу» — «кубик-рубик», который зритель волен смотреть-крутить как хочет. Не серьезный Фильм Фильмыч: разборная легкая конструкция аттракциона.
Полный сеанс катания на их крымских горках длится 3 часа 45 минут.
«Новая»: Продюсер из вашего фильма произносит шикарный текст во славу свободы не быть собой, в отмену понятия «оригинальность». Ведь и ваша группа «Свои2000», сочиненная в миллениум, была имитацией общественных движений?
Марина: Мы и сейчас существуем как «Свои2000». Это удобно для взаимодействия с внешним миром. Изначально название подразумевало ничего не значащий симулякр. Тогда создавались какие-то «комитеты-2000». Казалось, и нас воспримут как нечто архисерьезное, будто мы тоже молодежно-политические. На самом деле мы связывались по одному принципу: «Нравится нам человек? интересен? хочется с ним взаимодействовать в свободном броуновском движении?» «Своих» приходится выколупливать из омертвевшего казенного мира.
— Cколько же вас примерно?
Сергей: Не знаем. Вот 700 человек, это список приглашенных нами на премьеру. Те, кого нельзя не позвать. В свое время мы сфокусировались на экспериментах по освоению среды. Надо же обеспечить «выживаемость вида». Мы стали думать, что делать, чтобы мы могли существовать, снимать кино. Как мирно распространить свое влияние. Когда делали премьеру «Пыли», просто позвали кучу влиятельных людей в надежде, что сработает. Сработало. Нам удалось запустить новый фильм.
— Насколько вы разделяете пафос манифеста: раз всё уже изобретено, можно стать кем-то другим?
Сергей: Это вообще распространенная вещь. Ривайвл-групп — большое количество. Есть эрзац ABBA, Beatles. Они не идут в шоу двойников, существуют полноценно, сами по себе.
Марина: Что грядет вслед постмодернизму? Всё уже сказано, сделано, спето. И словами известных людей уже говорили. Как после гениального имярек сказать что-то новое? А не надо ничего нового говорить. Надо быть самим собой, и если есть кто-то, кто является тобой больше, чем ты сам, — не надо этого стесняться. Не ограничивай себя, не переживай, что похож… Похож? И хорошо.
Сергей: В этом гимн легитимизации — освобождения искусства от пресса тоталитарной системы, в которой всё выстраивается иерархично. Человек, более оригинальный в искусстве, подавляет людей менее оригинальных.
Марина: Что плохого в истории с пятью «Ласковыми маями», выступавшими параллельно по всей стране? Они же не отличались друг от друга. Приезжают сироты, выступают трогательно. Чего все возмущались?
В широком смысле это тоже постмодернистская концепция: возможно сосуществование любых возможностей. Нет вертикалей. Допустимы параллели, существование всего и сразу. В этом потенциал творческого развития.
— Один из ваших героев воображает себя Виктором Цоем. И впрямь до жути похож… Кажется, это называется имперсонаторы: когда повторяются не только внешность, но и голос, манера поведения… На грани шизофрении и таланта — жить и воспринимать себя через другого.
Марина: Рома по-своему талантлив. Он не живет, как Цой, но в то же время является двойником Цоя, он любит рисовать, пишет песни.
— От имени Цоя?
— Да нет, от собственного имени. Мне нравится плакат, который он сделал. Сзади Цой, на первом плане Рома и надпись: «Песен еще не написанных сколько…»
Просто «пост» оказался пуст, он его занял. Самоотверженно несет вахту.
— Сплетение четырех историй позволяет показать мир в его протяженности. Через призму одной истории другая начинает выглядеть иначе: смешнее или трагичнее, нелепее или пафоснее.
Сергей: Мы говорим о человеческих связях. А тут все как-то между собой путано связаны, при этом один переживает историю любви, другой — предательства, третий — драму непонимания.
Марина: Мы всегда не одни — с кем-то. Что-то знаем друг о друге. Добавляем себе в «Фейсбук» нового человека в друзья. А у нас, оказывается, двадцать душ общих друзей. И все истории текут одновременно, меняя характер отношений.
— Ну да, и обрывки складываются в некие картины. Вот я про вас узнала после «Пыли», потом читала в интернете. Это одна «картинка». Вот вы сидите передо мной: Марина c синими волосами, словно Мальвина, точно формулирует довольно зыбкие понятия. И Сережа — кардинально лысый, двигающийся в своих рассуждениях скорее интуитивно. Это изменение «картинки» происходит здесь и сейчас. Изменение «здесь и сейчас» в вашем фильме самое интересное.
Марина: Каждый человек несет в себе мир. Едешь в метро: полный вагон. У каждого человека — свои мысли, впечатления, история, — он проживает свою жизнь в этот момент. Когда несколько людей собираются, допустим, в одно путешествие, одна вселенная начинает взаимодействовать с другой. Это сложный процесс. Мы постарались сделать ощутимым… одновременность миров. Когда что-то на глазах рождается, развивается, ссыхается, схлопывается и рождается что-то новое.
— Марина, вы читали в МГУ курс «Экран как средство коммуникации». Фильм пытается быть живым опытом взаимодействия со зрителем?
— Марина: Я только что уволилась из университета. Но эта тема — область моих научных интересов.
— Ваше кино не герметично, похоже на социальную сеть. На экране мы видим не только Петра Мамонова, актеров, но и людей, которых знаем. В роли режиссера — киновед Саша Шпагин, в роли продюсера — необъятный Стас Барецкий из группы «Ленинград». И над всем витает ощущение такой… спонтанной самодеятельности. Длинно? А нам нравится! Может, профессиональный редактор что-то и уплотнил бы. Но задохнулось бы кино, зажатое стенками канона. Сейчас оно шероховатое, но живое.
Марина: Это и есть творческий процесс: делаешь не по лекалам, а как чувствуешь. Не по выверенным законам монтажа, сценария, а как видится сейчас.
Сергей: Про уплотнение фильма сами понимаем. Но мы находимся в поле эксперимента, можем себе позволять неправильные форматы. Мы исследователи.
Марина: Мне кажется, чего не хватает у нас в кино… Чтобы люди не имитировали «фильм». А говорили о вещах, которые их волнуют, бесят, вдохновляют. Пытались взаимодействовать с публикой, со средой, с контекстом посредством экрана. Пагубно для художника «заниматься искусством». Он все время соотносит себя с эталоном, ставит планку, которую не может перепрыгнуть…
— Тут нет противоречия? С одной стороны, ура вторичности, а с другой — счастье быть самим собой…
Марина: Это не дуализм, в этом наша диалектика. Если кто-то является для тебя больше, чем ты сам, будь им. Хочешь, будь Пушкиным, Цоем. Проблема в авторитетах. Мне кажется, то, как мы снимаем наше кино, — правильно. Мы ищем без оглядки на авторитеты. Мы — неправильные, но это мы. Человек рождается и проживает свою жизнь, как мама велит, стараясь соответствовать. А может, надо поступать и жить, как ему самому кажется нужным?
— Нет ли в вашей кинодеятельности общего с монстрациями, которыми вы увлекались? И тогда кино ли это вообще?
Марина: А не важно, как назвать. Если хочется — надо делать то, что хочется. Вот группа «Война» сделала яркую акцию. Хорошо, ну и ладно. Но начались вопросы, кому давать «Инновацию». А никого, кроме них, вроде и нет. Давайте дадим. Получается неадекватная ситуация. И для них это не очень полезно. Система экспроприирует творческую энергию. И энергия перестает быть собой, и художники становятся культсимволами. А как быть героем, если ты — музейный экспонат?
Сергей: Не знаю, мы ли придумали монстрации. Была такая тема: в начале 90-х мы ходили на демонстрации со всякой фигней в руках.
Марина: Нам нравилась энергия уличного шествия. Под музыку ходили с хоругвями. Несли дурацкие лозунги. А на демонстрациях вообще карнавал: много сумасшедших. Потом решили устроить стрит-пати. Выстраивали колонну людей. Отличное времяпрепровождение для молодых.
Сергей: Созидательно осваивали пространство демонстрации. Без прямого месседжа — живое творчество масс. Человек напялил на себя что-то и пошел радоваться-демонстрировать… Параллельно то же делали другие люди.
— Ваша картина к кому обращена, помимо 700 приглашенных? Кто ваша аудитория? Или это не важно?
Марина: Важно. Мне кажется, мы чувствуем свою аудиторию. Люди, с которыми мы в Сети дружим, одни сайты посещаем. Понятно: кто они, чем живут. Возраст от 15 до 40.
Сергей: Для многих аудиторий нет «их кино». Допустим, появляется фильм «Квартета И». Вроде не очень круто, но зрителю они нужны, их принимают. И удивляются, почему они собирают 12 миллионов долларов? Да потому, что говорят вещи важные и понятные зрителю.
— А готовы вы отпустить свое кино в интернет?
Сергей: Мы хотим, чтобы у фильма был прокат, как можно больше людей пришли в кино. Это и социальный опыт, и времяпрепровождение. Я боюсь, цифровая копия ничем, кроме рекламы самого фильма, не является. Ты приходишь на концерт, видишь музыкантов — вместе с залом угораешь. В кино — то же самое. Ты в зале видишь фильм таким, каким его задумали авторы: с таким звуком, объемом, в компании с людьми, с которыми хочется сопереживать.
— Как возник образ «Шапито», где звучат монологи и зонги героев, а реальность густеет под куполом цирка?
Сергей: Сначала было просто кафе, в котором сходились бы все истории и которое от накала страстей вспыхивало…
Марина: Вот у тебя в доме скандал, ты что-то выкрикиваешь… и тут осознаешь, что крик этот ты уже слышал. Кричал кто-то теми же словами. Всё это было. Хотелось как-то воспроизвести ощущение дежавю. И номера в цирке оттого, что человек часто и в жизни говорит чужими словами. Исполняет номера. Включаются сцены… допустим, «сцена ревности». И мы ее разыгрываем. При этом можем со стороны на себя смотреть. Плачем — и видим со стороны, как мы плачем. Это такая внутренняя сцена. Мы просто это усилили.
Фильм-каникулы идет 3 часа 45 минут. Прокат фильма — отдельный аттракцион. Лента разделена на две части, которые показываются одновременно. Купил билет — пришел на один сеанс. Понравился фильм — пошел на другой. Части можно смотреть в любом порядке. Зрители на выходе будут спрашивать друг у друга: «Ты какое «Шапито» смотрел?»
Спасибо, теперь на почту вам будут приходить письма лично от редакторов «Новой»