Фашистов здесь не будет

Среди немецких фотографий встречаются цветные, а среди наших таких практически нет. Но не в технических различиях суть, а в чем-то другом. Немцы, например, на войне больше позировали, чем наши. Есть фотографии позирующих на марше пехотинцев и танкистов вермахта, есть фотографии картинно стоящих генералов. Наши держатся проще. Немцы делали любительские фотографии — на память о военном приключении! — рядом с виселицами и повешенными. У наших таких фотографий нет и не могло быть. Немцы фотографировали расстрелы гражданского населения и евреев, видимо, тоже на память; среди тысяч и тысяч фотографий, сделанных на войне советскими репортерами или фронтовиками, ничего подобного, конечно, не найдешь. Есть немецкие фотографии, причем цветные, на которых молодой блондин в форме вермахта роется в карманах у трупов, которыми плотно покрыта земля. Блондин совершенно спокоен, солнце сияет, небо голубое, и качественная немецкая пленка фиксирует все это. Кадр жуткий, сквозь него как будто сочится с той стороны времени трупный запах. Мародеры были во всех армиях, но такие фотографии делали только немцы.

Первоначальная редакционная идея состояла в том, чтобы поделить этот разворот надвое: половина им, половина нам. И действительно, немцы весьма подробно и с большим удовольствием фотографировали начало войны, ее первые дни и последующее летнее наступление. Я смотрел и смотрел фотографии этих парней с закатанными по локти рукавами, входящих в деревни, смотрел фотографии столбов дыма на горизонте, фотографии запыленных немецких танков в бескрайних полях, фотографии пушек, которые выкатывают на прямую наводку перед Брестской крепостью — целая эпопея, снятая прекрасной цейсовской оптикой, такая эффектная и исполненная суровой романтики войны. Это снималось, очевидно, для того, чтобы, приехав в отпуск, показывать фотографии любимой девушке в чистеньком кафе на каком-нибудь Банхоф-Зюд в каком-нибудь Обершнальцхаузене. Или с мыслью о том, как прекрасно будет показывать эти фотографии румяным пухленьким детям в каком-нибудь спокойном 1943 году, когда Германия победит и до самого Урала будет простираться Третий рейх.

И чем больше я на них смотрел, тем более мерзко мне становилось. На этом фото столбы дыма от горящей деревни выглядят эффектнее, чем на том… тут слишком ужасны трупы, и поэтому уберем это фото… тут танки идут прямо на объектив, и это хорошо… и действительно возникал образ сурового военного приключения для арийской расы и мужественных немецких парней. И это — на страницах русской газеты? И это — в день, когда они напали на нас? В таком якобы объективном историческом подходе есть предательство тех, других, от которых осталось гораздо меньше фотографий. Или вовсе ничего не осталось. Даже могил.

Советских фотографий начала войны действительно гораздо меньше. И это понятно. Некому было красоваться на марше в приподнятом настроении, никому и в голову не пришло бы позировать на фоне горящих деревень. Это ведь наши деревни. И трупы в канавах — это наши убитые. И брошенные танки с висящими из люков обугленными черными телами — это наши танки и наши танкисты. Эта дерущаяся, отступающая, разбегающаяся армия и помыслить не могла, чтобы смачно и со вкусом фотографировать свой разгром и свое поражение.

Есть прекрасные фотографии генерала Гудериана в первые дни войны. Быстрый Хайнц, который дни и ночи проводил в танке, отлично выглядит, отлично улыбается и носит идеально выглаженный и безупречно чистый генеральский мундир. Но попробуйте найти фотографию генерала Хацкилевича, командующего 6-м мехкорпусом, вступившим в бой в районе Белостока. Нет фотографий, и никому и в голову не могло прийти снимать в те раскаленные дни генерала в черном замасленном комбинезоне, который лоб в лоб атаковал своим мехкорпусом наступающих немцев и погиб. Можно составить фотоальбом из фотографий всех этих Готов, фон Боков, Рундштедтов, но попробуйте найти хорошую фотографию командующего Западным фронтом генерала Павлова, у которого весь фронт развалился под ударами вермахта в первую же неделю войны и который был расстрелян через месяц после ее начала… Нет фотографий.

Фашизм — это не мужественные парни с автоматами в руках. Не генералы в мундирах, которые сделали бы честь любому дому моды. На странице разворота, которая по первоначальному редакционному замыслу предназначалась для фотографий с той стороны, могли бы стоять по праву только фотографии печей и костей, скелетов и черепов, трупов и трупиков. Никакой отдельной от трупов эстетики у фашизма нет, вся эстетика фашизма состоит в виселице, на которой качается тело безвестного мужичка в пиджачке и кирзе, проживавшего на улице Ленина.

Тратить наш лес на то, чтобы в день начала войны публиковать эффектные фотографии наступающего вермахта, мы не будем. Поэтому тут нет фотографий немцев. Тут только наши. Наши в первый день войны, обескураженные солнечным жаром, воем «юнкерсов», близкой немецкой речью, отсутствием приказов, нехваткой снарядов, внезапным отсутствием связи и полным хаосом на дорогах. Наши, которые все-таки умудрились попасть в кадр, и наши, которых не зафиксировал в те июньские дни никакой фотограф, наши, стреляющие из винтовок, ползущие на животах, трясущиеся в кузовах полуторок, отирающие пот со лба под танковым шлемом, бегущие к самолетам, таящиеся от немцев в лопухах. Безымянные, сгинувшие в первые же дни, так никогда и не обретшие личных могил солдаты 22 июня 1941 года.

* * *

Пограничники за день до начала войны (фото6). У переднего капюшон маскхалата чуть сдвинут, так, чтобы освободить уши. За протокой — Буг, и с другого берега доносится рев моторов. Это немцы, уже не скрываясь, выводят танки к границе. Об этом докладывал еще 19 июня генерал-майор ВВС Захаров, облетевший на У-2 границу на протяжении 400 километров. Но у пограничников никаких новых приказов нет, и они патрулируют заросшие протоки в поисках шпионов и осматривают контрольно-следовую полосу в поиске нарушителей. А по ней через восемь часов пойдет не скрывающийся тайный лазутчик, а пахнущие металлом и раскаленными моторами немецкие танки.

* * *

Началось. Двое бойцов со скатками, в пилотках и обмотках бегут в огонь (фото 3). Этот выцветший старый кадр с какой-то ужасной силой передает хаос первого дня войны. Рушащийся забор, горящие деревья и море огня, заставляющее их низко припадать к земле. Они припадают, эти двое, и все-таки стреляют и продвигаются, продвигаются.

* * *

Советская пехота июня 1941 года (фото 1). В потоке публикаций, рассказывающих, как разваливалась наша армия в первые дни войны, как-то съежилось и исчезло знание о том, как она дралась. А она разваливалась и дралась, отступала и дралась, дралась у Белостока и Перемышля, который был взят немцами и тут же отбит у них… Посмотрите на лица этой пехоты. Эти лица охвачены паникой? Эти люди сейчас побегут?

* * *

Бывший кавалерист Первой конной армии, а теперь генерал-майор танковых войск, командир 6-го мехкорпуса Михаил Хацкилевич должен был ударом своей тысячи танков подрубить немецкий клин в его основании. Но с авиацией связи не было, части ПВО, вышедшие из Минска, до мехкорпуса не дошли, и поэтому вся его танковая армада двинулась в бой по проселкам Западной Белоруссии, ничем не прикрытая от атак немецкой авиации.

В декабре 1940 года, выступая на совещании командного состава РККА, командир 6-го мехкорпуса Хацкилевич говорил о том, что при вводе его корпуса в прорыв ему потребуется 100 вагонов боеприпасов в день. Не было никаких ста вагонов, не было даже десяти, связь прерывалась, приказы Павлова противоречили один другому, дороги за спиной были перерезаны далеко прорвавшимися немецкими частями, и все же Хацкилевич шел вперед и пытался сделать то, что должен.

В конце, когда от 6-го мехкорпуса уже оставалась только толпа людей и несколько танков, молодой генерал сам сел за рычаги Т-34. Точных сведений о его гибели нет, вернее, они есть, но противоречат друг другу. По одним сведениям, танк шел в бой с поднятыми люками, и немецкий солдат забросил туда гранату. По другим сведениям, Хацкилевич погиб еще раньше, и офицеры его штаба несколько дней вывозили тело командующего на бронемашине, пока немцы не уничтожили их всех.

На фото танк БТ-7, ворвавшийся в гущу немецкой колонны и смявший штабные автомобили (фото 2). Скорее всего, этот одинокий, один из сотен оставшийся в живых танк рыскал по проселкам, пытаясь найти дорогу на восток, но дороги были забиты бесконечными немецкими колоннами. Наконец танку надоело таиться и метаться, и он подстерег немецкий штаб. Все три люка подняты, людей нет, на заднем плане деревенька. Будем надеяться на лучшее: танкисты вылезли из танка и пешком ушли через деревеньку.

* * *

Те, кто представляет себе первую неделю войны как сплошной развал, пусть посмотрят на этого красноармейца (фото 5), спокойно стоящего в карауле у кучи немецких трофеев, украшенных немецким же флагом.

Развал был: развал управления, обморок командования, хаос приказов, неумение штабов. И в плен сдавались сотнями и тысячами. Но одновременно с этим была война, ожесточенная с первого же часа, неизвестная война на западной границе, со своими мимолетными победами.

* * *

Летчик Иван Копец за четыре года проделал путь от лейтенанта до генерала, от командира эскадрильи до командующего ВВС Западного округа. В Испании он был известен под именем Хосе. Там он дрался на всем, что умеет летать, в том числе на стареньком «Ньюпоре-52». В июне 1941 года под его командованием было больше тысячи самолетов, семьсот из которых он потерял в первый же день войны.

Нет фотографий Ивана Копца июня 1941 года. Мы можем только представить, что творилось весь день в душе этого высокого, физически сильного летчика. Он, будучи генералом, продолжал много летать. На земле этот уверенный в себе мужчина с хорошим, открытым лицом и зачесанными назад волосами любил курить трубку. Что с ним стало, неизвестно. Одна из версий, самая распространенная, гласит, что к концу дня 22 июня он покончил с собой. По другой версии, он был арестован и расстрелян. Безусловный факт состоит в том, что его ни в чем не повинная жена Нина получила пять лет лагерей. Заменивший его к концу дня 22 июня генерал-майор Таюрский был расстрелян 23 февраля 1942 года. Это не версия, а факт. Расстрелян не немцами, нашими.

На фотографии наш разгромленный аэродром (фото 4). И тут было то же самое, что и повсюду: хаос, отсутствие приказов или их противоречия, перебитая связь, растерянное начальство — и отдельные летчики, на свой страх и риск поднимавшие самолеты в воздух. Они шли на запад и сверху видели дороги, на десятки километров занятые немецкой пехотой, немецкой техникой. Некоторые летчики штурмовали эти колонны, другие пытались атаковать переправы на Буге, третьи вступали в бои с немецкими самолетами, шедшими на восток. Это была воздушная война одиночек против «Люфтваффе». И был молодой летчик Иванов, который через полчаса после начала войны, в половине пятого утра, когда уже было светло и стоял ослепительно прекрасный солнечный день, расстрелял в небе весь боезапас и на полном газу врезался в бомбардировщик «Хейнкель-111» прямо над Брестской крепостью, на глазах у сотен наших солдат. Это был первый таран первого дня войны, первый, но не единственный.