Почему у физиков не было своего Лысенко?

— Анатолий Петрович! В журнале «Наука и жизнь» появились две статьи доктора экономических наук Г. Попова. В них он, обращаясь к роману А. Бека «Новое назначение» и повести Д. Гранина «Зубр» и говоря о взаимоотношениях творческих, нестандартных личностей (Зубров) и Административной Системы, высказывает, в частности, такую мысль: «Там, где Зубрам удавалось больше, как, например, в космосе, там успехи значительны. Там, где им удавалось меньше, как в сельском хозяйстве, так и соответствующие итоги… Фактор Зубров чужд по духу Системе. Она их вынуждена была привлекать. Она их терпела, присваивая себе их достижения».

— Я могу и сейчас повторить свое утверждение. Совершенно в этом убежден. Как и убежден в уникальной, выдающейся роли Курчатова. Подумайте вот над чем. Люди-то творческие и в сельском хозяйстве, в биологии были. Николай Иванович Вавилов, Шмальгаузен, другие. Но почему им удалось «меньше» — вот вопрос. Их просто подавили. Почему? Вот и подумайте.

Что касается самого Зубра — Тимофеева-Рессовского, то ведь когда он после войны появился у нас, на Урале, он, хотя и вел очень нужные работы, но резко переменить, «взорвать изнутри» тогдашнюю атмосферу в биологии был не в силах.

— Его работы велись по планам Уранового проекта под эгидой Курчатова? Или автономно?

— Его группа, в которую входило несколько немцев, подчинялась непосредственно Ванникову. Но по разным вопросам мы с ними контактировали. В частности, мы просили Тимофеева-Рессовского разработать нам биологические методы очистки воды от радиоактивных загрязнений, чем он с успехом занимался. Но выдающиеся генетики работали и непосредственно у Курчатова.

— Мне доводилось слышать легенду, будто Берия выразил недовольство по поводу того, что Курчатов прячет «под своим крылом» генетиков. И якобы Игорь Васильевич ответил: «Мне виднее, кто нужен для работы. А если вам виднее, то делайте бомбу сами».

— Нет, этого не было (нечто подобное случилось со мной, но по иному поводу; я позже расскажу). А вот что было.

Среди физиков было тогда немало тех, кого серьезно беспокоила ситуация с генетикой. Назову, по крайней мере, троих: Игорь Евгеньевич Тамм, Игорь Васильевич Курчатов и вот я. Какие у нас были соображения? Ну, во-первых, мы считали, что так придавить науку просто неумно. Мы не могли себе представить, что такое допустимо вообще. Но, кроме того, у нас был и практический интерес к генетике. Строились реакторы, заводы по переработке радиоактивных веществ, шахты по добыче руды. И мы ждали от биологов рекомендаций по радиационной защите: где предел допустимых доз облучения, как диагностировать лучевое поражение и т.д. Любому здравомыслящему специалисту ясно, что без генетики на эти вопросы не ответить.

Мы создали у себя РБО — радиобиологический отдел. Возглавил его Виктор Юлианович Гаврилов, великолепный специалист по атомному оружию. В отделе работали молодежь и крупные ученые: Б. Астауров, М. Бельговский (первые двое, к сожалению, недолго), С. Алиханян, С. Ардашников, Р. Хесин-Лурье, Н. Шапиро и другие. Это все были непримиримые противники Лысенко.

Мы тоже не скрывали своего к нему отношения. Но все же старались сделать так, чтобы наш РБО не ввязывался в прямые баталии с Лысенко. И потому, что нам важно было сохранить этих людей для науки. И потому, что отдел в тех условиях просто могли разогнать. А тогда мы бы оказались без рук и без мозгов в чрезвычайно важном для нас деле.

Потом на основе РБО родился Институт молекулярной генетики. И это, собственно, был первый научный коллектив, где сразу после недоброй памяти сессии ВАСХНИЛ 1948 года люди продолжали заниматься генетическими исследованиями.

— Все-таки, не упрекали ли Курчатова в том, что вы пригреваете противников Лысенко?

— Больше того. Старались закрыть самые современные направления и в физике. И здесь искали какую-то лженауку. Атаки начались еще до войны. В 1936 году была сессия Академии наук СССР, где Абрам Федорович Иоффе отчитывался о работе Ленинградского физтеха. И там ему здорово досталось именно за атомную физику.

—От кого?

— От академика Рождественского, например, работавшего в Государственном оптическом институте. И от других тоже.

Это был не совсем обычный отчет. В 1934 году Физтех произвел своеобразную революционную перестройку, выбрав для своей работы только самые актуальные, самые нужные для страны направления, которые обещали нам прорывы в будущее и в экономике, и в обороне. К чести Абрама Федоровича, он включил в их число и атомные исследования, хотя подвергался за это ожесточенным атакам и справа, и слева. Очень немногие из тогдашних патриархов науки могли совсем рядом со своим временем разглядеть и атомный реактор, и атомную бомбу. Для этого нужен был либо гений Вернадского, либо очевидные практические результаты, уже к этому времени наработанные в лабораториях. А такие результаты в «детском саду папы Иоффе», как нас тогда называли, между прочим, уже были. И он цену им знал. Когда началась война и все исследовательские программы Физтеха срочно перекраивались, я своими глазами читал в одном из планов: «Работы по атомной бомбе». Но на дворе стояло лето 41-го года. Сами понимаете…

На одном из предвоенных совещаний в Ленинграде атомную физику яростно били, причем с отвратительных позиций. Помню выступление Миткевича. Хороший энергетик. И чего он в это дело полез? Совершенно непонятно! Тогда Яков Ильич Френкель сказал ему: «У вас такая же бессмысленная постановка вопроса, как спор о том, какого цвета меридиан — красного или зеленого». На что Миткевич ответил: «У меня меридиан красный, а вот какой у вас, не знаю. Может быть, и зеленый».

Вскоре после войны меня вызвали в ЦК (я тогда еще не был членом партии) и завели разговор, что квантовая теория, теория относительности — все это ерунда. Какая-то не очень понятная мне компания собралась. Среди них был один нынешний член-корр. Фамилию не называю — вдруг ошибаюсь. Наседали два деятеля из МГУ, достаточно ориентирующиеся в физике, что позволяет предположить не тупость, а приспособленчество.

Но я им сказал очень просто: «Сама атомная бомба демонстрирует такое превращение вещества и энергии, которое следует из этих новых теорий и ни из чего другого. Поэтому если от них отказаться, то надо отказаться и от бомбы. Пожалуйста: отказывайтесь от квантовой механики — и делайте бомбу сами, как хотите».

Вернулся. Рассказал Курчатову. Он рассмеялся. Сказал: «Не беспокойся». И нас действительно по этому поводу больше никто не беспокоил. Но притча такая ходила, что физики отбились от своей лысенковщины атомной бомбой.

— Только ли работой над бомбой объясняется то, что в физике лысенковщина так и не восторжествовала?

— Думаю, не только. Немаловажно и то, что среди физиков не нашлось своего Лысенко. Вернее, не успели развиться, набрать силу свои Лысенко. Положение было опасное очень. Но как-то было мало среди физиков людей, которые строили на этом свои карьеры. А к 50-м годам, ко временам Уранового проекта, Курчатов обладал уже огромным авторитетом и влиянием на рычаги власти. Но он оказался человеком кристально порядочным. Ему органически претила лысенковщина во всех вариантах.

Так получилось, что Урановый проект был в то время самым защищенным от произвола и застоя участком нашей науки. Не случайно в нем берут истоки многие перспективные исследования по совсем далеким от атомной физики направлениям.

Мы, например, были первой организацией, которая начала использовать ЭВМ. Тогда появились первые наши машины, еще ламповые. Одну из них сделал у нас Явленский. Мы горой стояли за то, что надо развивать и вычислительную технику, и кибернетику. В президиуме Академии наук как-то была встреча с Косыгиным. Обсуждался вопрос об ЭВМ. Я набрался нахальства и сказал Косыгину: «С вычислительными машинами у нас будет очень плохо, потому что наши философы называют кибернетику буржуазной лженаукой». Он говорит: «Не может этого быть!» Ему тут же принесли «Философский словарь» и показали.

— Ряд ученых (помнится, и Вы в их числе) резко возражали против того, как Курчатов изображен в фильме «Выбор цели». Но ведь право художника — по-своему трактовать любое историческое лицо!

— Мы возражали не потому, что образ разошелся с прототипом, а потому, что вместо образа получилась оскопленная схема, в которую была втиснута нестандартная, духовно богатая личность. Мне думается, создатели фильма оказались во власти стереотипа: раз человек делает бомбу, значит его мучит совесть, раздирают неразрешимые противоречия. И в фильме все время ходит и вещает какой-то придавленный ответственностью, скучный резонер. А мы знали Игоря Васильевича совсем другим. И остроумным. И не равнодушным к тому, что в душах людей рядом с ним. Заботливым. Действительно, до чрезвычайности ответственным — и за гигантское дело, и за каждую мелочь в нем. Но совесть его была чиста перед людьми.

— Теперь всем хорошо известно, какой душевной трагедией обернулась Хиросима для некоторых из физиков, делавших американскую бомбу. Неужели такие же сомнения не тревожили наших ученых?

— Да нет, были сомнения, конечно. Живые же мы все люди! Но все-таки разные моральные проблемы стояли перед американскими учеными и перед нашими. Итог их работы — Хиросима. Наша же бомба предотвратила крупномасштабный атомный пожар. Только очень уж наивные обыватели не увидели прямой угрозы в адрес союзной еще России, продемонстрированной на бесчеловечном атомном убийстве двух японских городов. Ученые, работавшие над бомбой, наивными не были. Отсюда — драматическое воскрешение совести у некоторых из них.

—Но разве не в той же ситуации был Курчатов, другие участники советского Уранового проекта, работая на бомбу?

— Нет, Курчатов и те, кто были рядом с ним, -- другое дело. Ведь, по сути, уже речь Черчилля в Фултоне была призывом к ядерной войне против нас. Затем был разработан план такой войны. Дата атомного нападения на СССР намечалась на 1957 год. В течение месяца 133 атомные бомбы должны были поразить 70 советских городов (15 бомб предназначалось для Москвы и Ленинграда). Потом по американскому плану Дропшот (1949 год) на территории нашей страны планировалось взорвать 200 атомных бомб и уничтожить в общей сложности около 300 городов. Этих цифр мы тогда не знали, но ощущение угрозы было почти физическое.

— Соблюдалась максимальная секретность, а по сути на Урановый проект работала чуть ли не вся страна. Парадокс?

— Возможно. Но даже и сейчас очень немногие знают, какая была проделана гигантская работа многими и многими людьми во многих областях науки, техники, промышленности. Действительно, к этому делу была подключена буквально вся страна.

Для плутония нужен был отечественный уран. Много урана. Гораздо больше, чем добывалось в единичных допотопных довоенных рудниках. Нужно было его найти. И начать добывать. И в нужных количествах. Здесь великую службу стране сослужили фундаментальные идеи В. Вернадского о роли радиоактивности в развитии планетной системы, в том числе Земли, о геологии урана. Этой стороной проекта занимался сам Владимир Иванович, его ученики, академики А. Виноградов и В. Хлопин, директор Радиевого института.

Первые порции нашей урановой руды — их же на мулах вывозили, прямо в мешках.

—С защитой какой-то?

— Без! Но тут и не надо защиты. Руда сама по себе особой опасности не представляет. Ведь до войны у нас уран не был никаким ни секретным, ни стратегическим сырьем. Азотнокислый уранил можно было купить в любой аптеке или в фотомагазине. Он применялся как химикалий — усилитель для фотографии. Кроме того, радиоактивные вещества применялись в светящихся циферблатах, в часах и приборах.

— Вместе с фосфором?

— Это только называлось фосфором. Но это был не фосфор, а фосфоресцирующая краска из радиоактивных препаратов.

Сейчас у нас довольно естественная, объяснимая после Чернобыля боязнь радиоактивности. А ведь в начале войны приборы у летчика были все светящиеся, и он за часовой полет получал такую дозу облучения, какую мы сегодня допускаем за год на предприятиях по переработке урана.

Когда мы уже позже занимались атомной энергетикой для флота, то потребовали все эти фосфоренцирующие краски убрать. Ибо на самом деле облучение могло оказаться связанным не с реакторами, а именно с этими красками. А моряки все отказывались.

Помню, шли мы по одной подводной лодке с Бутомой, министром судостроительной промышленности, и с командующим флотом Горшковым. Идем, и как раз матрос снимает большую светящуюся букву «Т» (телефон). Кусок ее упал на палубу. Бутома поднял и незаметно — Горшкову в карман. Сходим с корабля. Проходим контроль. Вдруг перед Горшковым зажигается красная мигалка. Часовой выбрасывает перед ним винтовку: «Не могу вас пропустить, товарищ командующий. Вы — грязный». Тот ничего не понимает, взвился даже. Тогда Бутома вынимает у него из кармана эту штуку: «Вот. А ты против того, чтобы снимать эти краски!» Кинул в воду — и моментально погасли все сигналы.

Да, но мы с Вами отвлеклись. В. Гончаров, как я уже говорил, получал сверхчистый графит — а надо было получать его в 1000 раз чище, чем мы тогда умели. Даже не было методов разработали измерения такой чистоты. Их разработали тогда же и у нас же. А. Бочвар, А. Виноградов и В. Хлопин получали металлический уран из руды. И эта технология тоже была освоена.

25 декабря 1946 года был произведен пуск «Ф-1» («физический — 1») — так назывался первый советский атомный реактор. Он оказался очень удобным и удачным. То, что это удалось, показывало, что дальше всей технологией мы владеем. К тому времени уже было добыто небольшое количество плутония — микрограммы.

— Это начинал брат Курчатова?

— Да, Борис. Он, собственно, не начинал, а кончал. Он выделил его. А потом разработал для этого всю радиохимию. И когда строили «Ф-1», одновременно строился на Урале и большой реактор, на котором можно было уже изготовлять плутоний для оружия. Поэтому так и получилось: «Ф-1» успели только-только пустить, а промышленный реактор был уже наготове. Кстати, и радиохимическое предприятие, на котором надо было выделять плутоний из облученного на реакторе урана, тоже начало строится еще задолго до того, как был в руках плутоний. Все реакции были проверены на микрограммах.

Игорь Васильевич, конечно, с отчаянным риском для себя пошел на то, чтобы строить крупнейшие заводы, не имея еще законченных технологических решений и продуктов, в то время, когда значительную часть опытов приходилось делать на уровне даже не пробирок, а микрограммов. А изготовлялась уже под эти микрограммы крупная специальная аппаратура, которая нигде прежде не применялась, подобной которой у нас вообще не существовало. Никаких прототипов не было.

— Какое впечатление произвел на Вас первый атомный взрыв?

— Я на испытаниях тогда не был, и первый в своей жизни ядерный взрыв увидел при странных обстоятельствах. На отдыхе.

Обычно отпуск мы с женой и детьми проводили, путешествуя по разным рекам страны. Однажды на берегу Волги, рано утром, еще до восхода, вдруг полыхнул какой-то страшно яркий, слепящий свет. Градусов 30 над горизонтом. И потом эта световая точка стала задымляться, затягиваться. Правда, это было очень далеко от нас. Грохота не слышали, только гул какой-то отдаленный пришел. Я сказал жене: «Не иначе как атомная бомба. Но ребятам ничего не говори, чтобы не разболтали». Потом оказалось: действительно, было испытание на одном из полигонов.

— Если перебрать все годы, месяцы, дни Вашего участия в Урановом проекте и в его продолжениях, какой день — самый памятный лично для Вас?

— Ну что Вы! Много было всякого. Вот что интересно: запоминается почему-то не главное, а какая-то ерунда, ситуации, когда могло все плохо кончится, но мы из них благополучно выходили.

На пуске одного из первых реакторов товарищ из пусковой команды забыл одну особенность, которую мы ввели в систему управления. И реактор пошел в разгон. Секунды решали. Нам удалось тогда избежать ещё одного Чернобыля только потому, что я помнил эту систему лучше, чем он. Сразу ввел все поглощающие стержни, и ректор остановился. Мне Ванников, который при этом присутствовал, сказал: «Ну, Анатолий Петрович, вы сейчас отработали зарплату за всю свою предыдущую и последующую жизнь».

А вот совсем уж дурацкая история. Когда атомоход «Ленин» вышел в первый рейс, из Ленинграда в Кронштадт его тащил на буксире довольно большой корабль «Профессор Попов». При выходе из Невы я подстраховался, сказал ребятам: «Вы установку всю пустите, но не давайте пара на турбину, а прямо на конденсатор. Пусть, на всякий случай, у вас все будет готово». Так и сделали.

Тащат нас. И вдруг мы видим: за «Поповым» пропал бурун. Остановился винт, потерян ход. Капитан атомохода матюкнулся и сразу стал отворачивать руль влево. По инструкции это строго запрещалось: идти надо было только по фарватеру, в заливе тогда еще встречались мины с прошлой войны. Но если бы капитан растерялся и не нарушил инструкцию, мы бы непременно врезались в буксир. Начали поворачивать — лопнул канат. Тогда я говорю: «Дайте пар на турбину!» Через две минуты мы обогнули «Попова» и пошли дальше своим ходом.

Но, конечно, далеко не все кончалось так благополучно…

— А разве не об этом мы с Вами говорили? Как понимаю — надо подвести итоги? Тогда совсем коротко. Там, в Урановом проекте, много полезного можно почерпнуть, если в нынешних условиях придется собирать воедино интеллект и материальные средства для получения из фундаментальных теорий таких выходов в практику, которые наиболее революционизируют действительность. Урановый проект учит не крохоборствовать на науке когда экономят копейки на разных, в том числе альтернативных путях поиска, проигрывая в конечном итоге миллионы.

В науке, как зеницу ока, надо хранить ее демократические начала, ее интеллектуальный и духовный уровень, верность истине несмотря ни на что, несмотря ни на какие времена, в самых непростых условиях. Мне выпало счастье работать и быть в дружбе с такими по принципам людьми. И их оказалось не так уж мало. Да, есть в нашей ближайшей истории такое, чего сейчас, узнавая об этом горькую и страшную правду во всей полноте, не может не осудить любой считающий себя порядочным человек. Но есть и остается с нами в этой истории и то, на что мы можем морально опереться в сопротивлении злу, тупости, ретроградству, черпая силы для движения в завтра. Это — главный урок.