Скучное общество

Лето – пора философская. Пустое, незаполненное работой время ставит перед нами поистине философскую проблему: а что делать, когда делать нечего?

В стабильные времена это сосущее чувство пустоты, когда люди начинают маяться просто-напросто от того, что им некуда себя деть после работы, становится полем деятельности и предметом заботы самых разных пастырей, учителей и школ. Все больше в Москве продвинутого народа, который ходит на йогу, увлекается изучением иностранных языков, посещает курсы каббалы, да и вообще, убивает свободное время, как только может. Лишь бы оно вот как бы не очень сосало внутри, не очень доставало. Но все эти правильные досуговые наборы, с чем бы они ни были связаны: с традиционным культпоходом (театр-кино-выставки), с саморазвитием (уже упомянутые курсы-секции-семинары) или со строительством собственного тела, не дают, собственно, ответа на главный вопрос: а что все-таки делать, когда ты остаешься один на один с собой? В своей компании? В своей семье?

А вот тут-то и выясняется – ничего.

Нет привычки к свободному времени. Нет традиций, связанных с самым обычным, рядовым времяпрепровождением. Нет той культуры, которая помогает нескучно провести вечерок. Культуры, как бы это сказать точнее, человеческих связей.

В старом-старом исследовании «Американская цивилизация» М. Лернера (посвященном жизни в США в 50-е годы) я наткнулся на такой вот интересный пассаж: «Страсть к созданию всякого рода сооб¬ществ в Америке очень сильна: ни в одной другой стране вы не найдете столько тайных братств, «деловых клубов», профессио¬нальных или отраслевых ассоциаций... Согласно исследованиям Уорнера, проведенным в «городе янки» (Ньюбсрипорте), насчитывающем 7000 жителей, имелось более 800 ассоциаций, из которых 350 более или менее постоянных. Вот лишь несколько выборочных цифр, от¬носящихся к середине 50-х годов, для иллюстрации: разного рода братства объединяли в своих рядах по меньшей мере 20 миллио¬нов членов; существовало около 100 000 женских клубов; 2 мил¬лиона молодых людей принадлежали к клубам «4 Эйч» в сель¬ской местности и в маленьких городках. По крайней мере, 100 мил¬лионов американцев были членами какой-нибудь общенациональ¬ной организации».

Фантастические цифры, не правда ли?

Возможно, именно этот сильно развитый «общественный инстинкт» помог американцам выстоять и сохранить свои ценности в годы Великой депрессии. У нас искренний, стихийный «общественный инстинкт» был вытравлен годами советской власти. И в нужный момент он не сработал. Но мы-то сейчас говорим о другом времени: «стабильном». Так вот, я не знаю, чем конкретно занимались эти жители одноэтажной Америки в своих многочисленных ассоциациях и клубах: вязали крючком, собирали пожертвования, танцевали, молились, перемывали кости соседям – но уж точно, они не скучали. Ритуал этих регулярных встреч со своими соседями в широком смысле, вообще эта «соседская культура» идет, конечно, от другой культуры – церковной. А она совсем другая, чем у нас, в России. Но, так или иначе, сам уклад жизни, сама ее молекулярная структура – все эти микроячейки, все эти мельчайшие сообщества, которых простой американец как бы даже и не замечал, помогли окультурить и облагородить то неизбежное одиночество, жизнь с самим собой, на которое, увы, обречен человек.

Да и вообще ритуалов, обрядов, публичных привычек и прочих навыков общения с другими – в нашей жизни чертовски мало. Да, конечно, мы, как и все европейцы, любим пожарить шашлычок и выпить в хорошей компании, но на что нанизать эту естественную потребность – не знаем. Европейский союз недавно ввел несколько таких новых общеевропейских праздников в ежедневный обиход: например, праздник Двора или День шоколада.

Я, например, знаю, как мои рижские друзья организовывали этот самый День двора: жители по их призыву украшали свое общее пространство цветами, готовили всяческие блюда, устраивали друг другу сюрпризы, пели, читали специально написанные по этому поводу речи – все как в хорошем пионерском лагере. Причем жители этого конкретного двора – отнюдь не пенсионеры, люди в Риге известные, успешные, состоявшиеся. Но им было интересно. Выпивон, в конце концов, получился очень сердечный, общение соседей удалось.

Но это, так сказать, новая европейская традиция. А ведь полно и старых. За много веков религиозные и светские праздники обросли множеством таких милых бытовых подробностей, да и просто жизнь семьи тоже предполагает кучу ритуалов: посмотрите в американских или английских фильмах, в какую бесконечную цепь мероприятий – от помолвки до мальчишника-девичника – превращается свадьба. В каком-то английском романе прочитал о том, как отмечали простые англичане свадьбу принцессы Дианы и принца Чарльза (не знали еще, бедолаги, к чему она приведет) – целая улица гуляла за длинным столом, куда каждый принес из дома свое угощение. Не могу забыть описание этой сцены – у нас есть с чем ее сравнить?

Кстати, о ресторанах. Юное поколение москвичей, разумеется, справляется со скукой куда более бодро – мир московских кафе и клубов давно ими обжит, за счет них и кормится весь этот бесконечно разросшийся общепит. Ну, а люди среднего возраста? У каждого ли из нас есть облюбованное кафе или «свой» домашний бар, куда можно просто-напросто зайти вечером, чтоб пропустить рюмочку? Да еще желательно рядом с домом. Вот то-то и оно.

Одна моя подруга, помнится, каждую пятницу варила огромную кастрюлю борща, и друзья, коллеги, всякий разный творческий народ заходил к ней на этот борщ, чтобы выпить, поговорить, пошуметь до утра. Это, так сказать, наш русский вариант светской жизни – но, увы, тоже уходящий в прошлое, в те 90-е годы, когда общая бедность и общий дух перемен как-то сближали…

Банальное чтение книжки или посещение театра уже становится для нас подвигом. А что же дальше?

Даже преферанс, покер или шахматы – то есть самое традиционное, древнейшее убивание времени в теплой компании – становится какой-то несбыточной роскошью для рядового москвича, которого призывают потратить выходные на шопинг, и постепенно мы привыкаем к мысли, что это и есть самое достойное развлечение для городского жителя.

Грустно.

Собственно говоря, скука и есть наша проверка на качество жизни. Оно, качество, не измеряется только в цифрах годового дохода, в квадратных метрах и прочем. Оно – в том, какие человеческие связи и привычки мы за свою жизнь наработали. Оно – в умении развлечь самого себя, то есть, иначе говоря, в умении жить с самим собой в мире.

Но дело, конечно, не только в привычках, в умении общаться и находить общение, в умении устраивать праздники и организовывать события. Это тоже важнейший, главнейший индикатор, не спорю. Но он индикатор чего? Нашей внутренний заполненности. Есть ли нам о чем поговорить сегодня? Противны ли мы сами себе или все-таки по-прежнему интересны? На чем зиждется этот интерес? Мы ждем чего-то от себя? Или уже нет? Нам, грубо говоря, интересно ли жить в своей стране?

Вот уж не знаю. Вот уж не уверен, как говорится.