Красный май календаря

Демонстрации против вьетнамской войны и смерть Мартина Лютера Кинга в США, организованный хаос «великой культурной революции» в Китае, «пред¬олимпийский» расстрел бунтующих студентов в Мексике, «пражская весна» и ввод советских войск в Чехословакию, «красный май» в Париже...

Во взрослую жизнь врывалось послевоенное поколение. Оно низвергало авторитеты и по-мальчишески называло вещи своими именами. «Свободная любовь», мини-юбки, легкие наркотики, юношеская агрессия – приметы времени, к которым через сорок лет, как и ко всему «духу 68-го», сегодня люди относятся по-разному. Включая самих участников. Но нет сомнений: то был поиск истины.

Парижская революция началась с решения студентов кампуса в Нантере нарушить запрет на доступ в женский корпус общежития. Декан вызвал полицию, столкновения перекинулись на центр города, где студенты захватили здание Сорбонны и построили баррикады...

События 1968 года во Франции называют студенческой революцией, хотя была и крупнейшая в послевоенной истории Европы забастовка рабочих. Более десятка миллионов прекратили работу. Это был уникальный случай на Западе, где обычно рабочий не доверял слишком умным буржуйским отпрыскам.

Секрет в том, что студенты задавали вопросы, которые были неудобны не только президенту Шарлю де Голлю, но и Французской компартии вместе с ее Всеобщей конфедерацией труда. А рабочие хотели ответов. «Красный май» 68-го был не только антиавторитарным, но и антикоммунистическим.

Харизматический лидер парижских бунтарей Даниель Кон-Бендит, Красный Дани, сегодня депутат Европарламента от «зеленых».

— Меня называли «красным», потому что я был рыжим, — напомнил он, когда мы беседовали в его бюро в корпусе «Спинелли» Европарламента. — Я никогда не был красным, в смысле — коммунистом, поскольку боролся за свободу. Анархистом – да. То есть черно-красным. А «зеленым» стал в экологической партии. Никакой закономерности в этой трансформации нет.

Это он, Кон-Бендит, с юношеской непосредственностью сказал тогда в прямом телеэфире, что, пообщавшись с руководителем ФКП и лидером коммунистического профсоюза, увидел в обоих «сталинскую сволочь». А споря с бывшим сюрреалистом, уважаемым героем Сопротивления и законченным сталинистом Луи Арагоном, обвинил его в соучастии в преступлении: «На твоих седых волосах кровь, потому что ты пел «ура!» Советам в годы коллективизации и ГУЛАГа».

— Это был явный разрыв левых с коммунистическими идеями, — сказал мне другой именитый участник 68-го, философ и писатель Андре Глюксманн. Когда-то он был коммунистом, но из ФКП исключен в 1956 году за несогласие с вторжением советских войск в Венгрию.

—Мы, левая молодежь, были против компартии, против диктатуры советского типа. Потому что видели пример организованного террора в СССР... Поколение 68-го оказалось особенно восприимчивым к Солженицину, Сахарову, советским и восточноевропейским диссидентам. Это привело во Франции к примирению прежде непримиримых мыслителей левого и правого толка — Жан-Поля Сартра и Реймона Арона. Мы закончили холодную войну в собственных мозгах за двадцать лет до падения Берлинской стены...

За сорок лет мир изменился. И хотя перемены происходили постепенно, в них легко распознать отпечаток весны 68-го. Он был годом перелома, хотя ни одна из поставленных европейскими «шестидесятниками» задач не решена до конца — ни тогда, ни после. Но они задали вектор.

— Наша революция изменила институты и менталитет, не будучи марксистской, — продолжал Андре Глюксманн. — Она была демократической. То же самое мы позднее увидели в Восточной Европе: «бархатные» революции конца 80-х и потом прочие «цветные»...

К беседе за кофе в квартире Глюксманнов присоединился его 28-летний сын, кинодокументалист Рафаэль. Он известен как автор фильмов о геноциде в Руанде и «оранжевой» революции в Украине.

— Из государственных лидеров, — считает Рафаэль, — единственный человек ясно определил, что все подобные революции продолжают 68-й. Это Владимир Путин, который назвал «самым опасным» явление перманентных революций, которые могут «подрубить все постсоветское пространство». Он выделил коренное отличие «цветных» революций от прежних. При якобинских, славном изобретении французов, рубят головы всем «врагам общества», чтобы сразу наутро было новое общество. Революции типа мая 68-го могут длиться десятилетиями, меняя государство и общество...

Голлисты, социалисты, коммунисты – все обитатели политического олимпа Франции испугались «красного мая». Авторитарный менталитет не верит в спонтанное, неорганизованное, неспланированное, поэтому ищет объяснение в происках врагов, лучше всего зарубежных. Кто-то, мол, должен дергать за нитки. Компартия, видя, как теряет контроль над рабочими, обвиняла голлистов, ЦРУ.

Жорж Марше, тогда второй номер ФКП, с пренебрежением написал в «Юманите» о Кон-Бендите: «этот германский анархист». С подтекстом — еврей, чужой, не наш. В ответ родился знаменитый девиз парижского «красного мая»: «Мы все германские евреи!». В этой среде национализм не работал.

Недавно Андре и Рафаэль Глюксманны написали нашумевшую во Франции книжку «Май-68, разъясненный для Николя Саркози». В предвыборной кампании Андре Глюксманн поддержал Саркози, чем навлек на себя анафему левых. Но год назад на митинге в Берси, выступая перед двадцатью тысячами сторонников, Саркози вдруг накинулся на май 68-го. Он проклинал «бунтарей-анархистов» за подрыв устоев, разрушение институтов, попрание морали и ценностей. Андре убежден, что Саркози говорил это из тактических предвыборных соображений, чтобы потрафить правому электорату.

Саркози шел к президентскому креслу под аккомпанемент молодежных бунтов в парижских пригородах в конце 2005 года. Поэтому и проклинал наследие 68-го. Но еще Макиавелли различал «хорошие» и «плохие» бунты. Разница в том, что в 1968-м было слово, в 2005-м – бессловесное насилие.

— Спешу опровергнуть миф, будто французы получили свою Чечню в пяти километрах от Парижа, — сказал Андре Глюксманн. – Бунты в предместьях не были ни религиозным восстанием, ни националистическим движением иммигрантов. Да, там много детей иммигрантов, но на одной лестничной клетке с ними, в одном дворе живут и коренные французы. Это очень даже французская фронда. Дети иммигрантов выражали себя не как иностранцы, а как крестьяне в старые времена, которые крушили все подряд. Они адаптировались во французском обществе, но в очень грубой форме, потому что не представилось других. Это очевидно нам во Франции, об этом говорят отчеты полиции.

На площади Сорбонны прохожие смотрят фотовыставку Марка Рибо, который снимал здесь сорок лет назад. В витринах книжных лавок — ретроспектива «мая-68», а для молодых парижан свобода, о которой кричали студенты здесь на баррикадах, так же естественна, как майское солнце и весенний дождь.