…Почему, всего один раз появившись на сцене в постановке Акимова, тут же была запрещена великая пьеса «Дракон»? («Дракона», которого так хвалили, вдруг… резко обругали в газете «Литература и искусство». Обругал в статье «Вредная сказка»...
…Почему, всего один раз появившись на сцене в постановке Акимова, тут же была запрещена великая пьеса «Дракон»? («Дракона», которого так хвалили, вдруг… резко обругали в газете «Литература и искусство». Обругал в статье «Вредная сказка» писатель Бородин». Из автобиографической прозы Шварца.) Казалось бы, впору как раз хвалить. Пьеса была сочинена в 1944-м, в предвкушении победы над чудищем нацизма, обещая исцеление народу, который Гитлер (не Сталин же, в самом деле!) сделал соучастником преступлений.
Так откуда ж такой начальственный испуг, длившийся и долгие послесталинские годы? Ведь, говорю, не предполагалось и намека на самого Сталина — допустить подобное в те годы так же нелепо, как видеть его в строчках из «Тараканища» Корнея Чуковского: «Покорилися звери усатому, /Чтоб ему провалиться, проклятому!» (1923 год).
Вспомним финал пьесы. Рыцарь Ланцелот (миф, извлеченный из мифа, миф в квадрате, так как имеет в качестве образца Геракла, схватившегося с Лернейской гидрой, или Георгия Победоносца, поражающего змия), победивший Дракона и сперва оттесненный узурпаторами его победы, обещает, что в конце концов все, мол, будет хорошо. «Я люблю всех вас, друзья мои. Иначе чего бы ради я стал возиться с вами».
(Ну разве не Воин-Освободитель, вроде того, что стоит в Трептов-парке?)
Конечно, не всякий стоит кропотливой работы. Зацитированное: «Но позвольте! Если глубоко рассмотреть, то я лично ни в чем не виноват. Меня так учили». — «Всех учили. Но зачем ты оказался первым учеником, скотина такая?».
Один замечательный писатель недавно сказал мне: заметил, каков взгляд у Михаила Леонтьева? Беспокойный, как у перебежчика. (Он выразился прямее.) Да, согласился я, не то что — не говорю уж: у полузабытого Макашова, но и, допустим, у Никиты Михалкова. Натуры цельные, рефлексией не затронутые. При желании (очень большом) можно уважать.
Другое дело (возвращаясь к Евгению Шварцу): «…Миллер! Я видел, как вы плакали от восторга, когда кричали бургомистру: «Слава тебе, победитель дракона!» — «Это верно. Плакал. Но я не притворялся, господин Ланцелот». — «Но ведь вы знали, что дракона убил не он». — «Дома знал… а на параде…».
Осознанное двоедушие — дрянная привычка; двоедушие непритворное — болезнь из тяжелых. Возможно, неизлечимая, и Ланцелот здесь наивен.
«В каждом придется убить дракона». «А нам будет больно?» — спрашивает мальчик. — «Тебе нет».
Ой ли? По крайней мере, всегда ли?
Один — сохраняю анонимность и здесь — советский детский писатель памятно мне произнес с высокой трибуны фразу, меня ужаснувшую: уже начиная с детского сада надо воспитывать не просто человека, а советского человека. (Так, собственно, и поступали, с младенчества внедряя любовь к дедушке Ленину, а идеалом и образцом объявлялся несчастный предатель Павлик Морозов.) Как нарочно, я в ту пору писал, странно вспомнить, о литературе для детей и соответственно о психологии воспитания, и в мозгу у меня звучали слова Николая Ивановича Пирогова, не только великого хирурга, но и великого педагога, к тому же попечителя Одесского и Киевского учебных округов. Например: «Кто же теперь виноват, если мы так рано замечаем у наших детей несомненные признаки двойственности души?».
И — такой диалог:
« — К чему вы готовите вашего сына? — кто-то спросил меня.
— Быть человеком, — отвечал я.
— Разве вы не знаете, — сказал споривший, — что людей собственно нет на свете; это одно отвлечение, вовсе не нужное для нашего общества. Нам необходимы негоцианты, солдаты, механики, моряки, врачи, юристы, а не люди».
Отметим: оппонент Пирогова все же не присовокупил к перечню полезных профессий ничего «идеологического». Дескать, а наипаче всего нам необходимы верные подданные Его Императорского Величества.
Потому, простите за слабонервность, вздрагиваю, услыхав о намерениях реанимировать пионерию, тем более о создании организации «мишек», этих «наших» из среды младшеклассников с неизбежным их противостоянием «ненашим». Добро бы еще организаторы возжелали иметь в качестве «главного мишки страны» любимого детьми актера, певца… Ну, не знаю, раньше бы назвал Никулина, Леонова, Папанова, а сейчас… Диму Билана? Да что гадать. Разве не предсказуема была кандидатура Владимира Владимировича Путина? (Надеюсь, он эту холуйскую инициативу вежливо проигнорировал.)
Спрашиваю: с такими детьми, буде их задуманное превращение состоится, не пришлось бы грядущему Лан¬целоту возиться больше всего?
…Итак, о судьбе «Дракона», остервенившего сталинскую команду и долго еще пугавшего чиновников постсталинизма.
Перед этой пьесой Шварц написал «Тень», чуть позже — сценарий «Золушки», киноклассики с Раневской и Гариным, Меркурьевым и Жеймо. И сопоставление их любопытно.
В «Золушке» сказочный король жалуется, что все сказки отыграны. Кот в сапогах разулся и дрыхнет. Мальчик с пальчик играет в прятки — на деньги. «У них все в прошлом». Но это значит лишь то, что нужна новая сказка. А «Тень»?
И здесь — сказочная страна. И здесь «подержанная», но «подержанность» заслуживает не благодушия, а сарказма. И глубочайшей печали. Сказка, то есть естественность, детскость, ушла, и ее остаточные реалии лишь подчеркивают безвозвратность. В бывшем сказочном мире друзья предают друзей, возлюбленные — возлюбленных, и сам обязательный хеппи-энд не то чтобы исчезает, но, хуже, перерождается. Христиан-Теодор, ученый чудак, полутезка и — по сюжету — друг самого Андерсена, не столько одерживает победу над тенью, воплощением антикачеств, сколько уносит ноги. «Аннунциата, в путь!» — взывание к единственно верной душе не оптимистичнее, чем: «Карету мне, карету!». Чацкий ведь тоже бежит в отчаянии. Эмигрирует.
И это воплощение философского пессимизма — говорю о «Тени», хотя что может быть отчаяннее и «Горя от ума», «Горя уму»? — беспрепятственно шло на советском театре. Разочарование, даже безысходность — в конце концов Бог с ними, тем более критика поспешила разъяснить, к счастью для пьесы: в «Тени» разоблачается мир цинизма и чистогана. «Их» мир.
(Ныне, чего не предполагалось в то время, ставший и нашим, во всяком случае в отношении цинизма и культа «бабла», что, к сожалению, — не для самой по себе пьесы, — остро ее осовременило, прописав на отечественной земле. Кстати, именно в качестве таковой поставил ее на ТВ — с блистательным Константином Райкиным и удивительной Мариной Нееловой — Михаил Козаков. Случайно и неслучайно премьера состоялась чуть ли не за день до того, как сам постановщик от померещившейся безысходности отправился «в путь», в эмиграцию. Что, к моей радости, оказалось не навсегда.)
Это — о «Тени», чья «несоцреалистичность», в общем, не отпугнула власть. Но чтобы сама Победа, коей приличен только мажор, выглядела вот так, как в «Драконе»!..
Ученый — бежит. Лан¬целот, одолевший Дракона и подло преданный теми, кого он освободил, — возвращается. Но как неубедителен этот вариант хеппи-энда: «В каждом придется убить дракона… Я люблю вас, друзья мои», — рядом с пророчеством издыхающего чудовища: «…Оставляю тебе прожженные души, дырявые души, мертвые души…».
Словно Иосиф Виссарионович до сих пор подает — нет-нет да и подаст — из могилы голос.
Ежели, поднапрягшись, все-таки можно сказать о сращении здесь пессимизма с каким-никаким оптимизмом, то потому, что сам пессимизм — уже не сознание безысходности, а обретение безыллюзорности. Той, которая, увы, слишком поздно приходит — но должна же прийти — к обществу и народу. И которой зато редко бывает обделена власть — правда, тут возможны синонимы: лицемерие и цинизм.
Замечателен диалог Бургомистра, который после исчезновения раненого Ланцелота объявил себя президентом, и Тюремщика: