Часто он рифмует так, как часто рифмовал Блок: «Моя — твоя». И как Блока, это его, похоже, совсем не смущает. Читателей, в чьи уши нагло лезет попса, у которой давно в законе рифмы типа «весна — никогда», тоже вряд ли заставляют краснеть...
Часто он рифмует так, как часто рифмовал Блок: «Моя — твоя». И как Блока, это его, похоже, совсем не смущает. Читателей, в чьи уши нагло лезет попса, у которой давно в законе рифмы типа «весна — никогда», тоже вряд ли заставляют краснеть его чрезвычайно раскованные отношения с рифмами. Да и вообще в них ли дело, если стихотворцы доброй половины Европы уже вовсе не рифмуют (правда, и интерес к стихам именно в этой части Европы почему-то падает). И все же, все же… Именно там, где Валерий Краснопольский строг по отношению к форме (а значит — по отношению к самому себе), у него получаются наиболее пронзительные строчки, как в стихотворении «Агасфер»:
Таких почти в России не осталось:не полукровка я, а «Вечный жид»…Моя страна при родах обозналась –и по ошибке мне принадлежит.
Мы при любой востребованы власти:вольно винить во всех грехах «жидов»и списывать все беды и напасти –от голода до «красных петухов»…
А заканчивается стихотворение так:Все объяснить мог лишь один — Мессия!Но Он прошел неузнанным давно.
И вот тут — даже в одном из самых личностных стихотворений Краснопольского — видна его редкая по нашим временам особенность: самая больная боль у него всегда не за себя (страна-то, хоть и «по ошибке», но «мне принадлежит»), а за другого — хотя бы и за Мессию («прошел неузнанным» — что может быть страшнее для пророка?!). И этими другими, за кого больно, оказываются и собственные дети, и поэтические учителя, каковыми Краснопольский считает Александра Межирова и грузинского поэта-символиста Колау Надирадзе, и Николай Караченцов, и даже герои рок-оперы «Юнона и Авось», в которой Караченцов блистал.
…Однажды Валентин Дмитриевич Берестов задал мне вопрос — в общем риторический: почему сейчас не может быть написано «Я помню чудное мгновенье…»? И сам же ответил: потому что почти все современные поэты — эгоцентрики, только делятся на объективных и субъективных. Объективные пишут: «Я помню чудное мгновенье — Перед тобой явился я…», а субъективные: «Я помню чудное мгновенье — Перед собой явился я…».
Так вот, Валерий Краснопольский к этим двум широко распространенным категориям не относится. По его наиболее представительной на сегодня книге «Юго-Запад Москвы» это хорошо видно. Здесь наряду со стихами, пересекаясь с ними и как будто до конца в них не вмещаясь и потому выламываясь за жесткие границы рифм, возникают прозаические портреты дорогих автору людей: Валерия Золотухина, Владимира Высоцкого, Савелия Крамарова, Виталия Соломина… И мы узнаем о последней трогательной любви Крамарова и о последнем дне рождения Высоцкого, когда он пел в неотапливаемом Доме культуры в поселке под Зеленоградом…
Вообще жанр этой книги я бы определил как поэтический вечер, где, как известно, не только читаются стихи, но всегда что-то рассказывается — иногда связанное со стихами, а то и просто — с теми людьми, которые интересны поэту.
И еще одно соображение. Стихи — это, в общем, почти всегда репортаж из никому не ведомого уголка света: внутреннего мира другого человека. В этом их документальность и безусловная ценность для современников (конечно, если этот внутренний мир не сплошная пустыня). Такого рода репортажность и документальность в книге Краснопольского подчеркиваются не только прозаическими мемуарными фрагментами, тесно переплетенными со стихами, но и многочисленными фотографиями, и отчетливой биографичностью большинства стихов и даже — а вот это отдельный феномен! — переводов.
Но про них пусть пишут специальные литературные издания. Я же скажу только, что стихотворные переводы получаются тогда, когда переводчик со-чувствует другому поэту. Когда в слове «другой» отчетливо проявляется корень «друг».
Спасибо, теперь на почту вам будут приходить письма лично от редакторов «Новой»