В тени Дома на набережной

— Эльвира! — с силой произносит Ольга Трифонова. — Что вы так вперились в телевизор? Что там хотите увидеть?

Это правда: я придвигаю стул близко к экрану. Почти вхожу в него. Я хочу понять, что можно сделать с книгой, которую мы передавали друг другу на ночь еще в том, 1976 году. Точнее, это был журнал «Дружба народов». И повесть называлась «Дом на набережной».

Ольга не унимается:

— Эльвира! Вспомните сочинения своих учеников разных лет. Наконец, у нас в музее сохранились пленки разговоров ваших детей часов на восемь. И вот они, сочинения моих учеников конца 70-х годов и по последний год работы в новосибирской школе № 10 — двухтысячный год.

Я перечитала их сейчас. Оказалось, что создатели сериала читали какую-то другую книгу. Совсем не ту, которую читали мы. И что это за дар — не увидеть в книге того, что нас так волновало. Из «никакого» Глебова слепить Андрея Болконского из Дерюгинского переулка. Заменить бы музицирование на рояле монологом про «облака, которые бегут не так, как мы бежали»; и вот готов он, рефлексирующий интеллигент, на самом деле сотканный из предательств и компромиссов.

Именно «Дом на набережной» на долгие годы стал для моих учеников одной из тех книг, которые многое определили в их житье-бытье, в том сложном психологическом процессе, который называется самоопределением личности. Я написала об этом Юрию Валентиновичу Трифонову. Он очень изумился, что в числе почитателей книги оказались школьники. Сделала попытку записать на пленку уроки. Привезла в Москву. Но то ли запись была плохая, то ли магнитофон у писателя был не тот, но пришлось читать сочинения. Благо я всегда их помню наизусть.

Это по-настоящему мучительные юношеские переживания на вечную тему: «Мир и я — в нем!». Подростковый эгоизм, нередко исключающий окружающий мир, сменяется жестким и тревожным осознанием, что историческую ситуацию не выбирают. Ты — в ней! Они уже стояли на пороге выхода в мир. Повесть Трифонова стала безжалостным зеркалом, в котором можно было увидеть не только результат содеянного, но и источник, породивший тот или иной поступок.

«С какого возраста человек несет ответственность за то, что он выбирает? Можно ли избежать выбора? Даже «никакой» человек вынужден хотя бы однажды сделать выбор. За него он и расплачивается всю жизнь. Что же толкает человека на отказ от собственного лица?

Неужели с помощью самообмана можно прожить всю жизнь? И не идет ли эта жизнь в уплату за тот первый и последний выбор?».

На что мы все запали: на искусство! На тот способ, каким с нами разговаривал писатель. Как мы бились узнать, кто этот «я» в повести?

А где авторский голос?

«У Трифонова внутренний и внешний голоса неразличимы полностью, ни по слогу, ни как-то еще иначе. <…> Все явления показаны во временном развитии. Но вдруг — бросок назад. Такие петли и составляют основу построения повести. Самое интересное начинается на следующем этапе, когда воспоминания наслаиваются на то, что Трифонов уже показал. На начало.

Если мы раньше видели субъективный взгляд кого-либо из героев на его собственные поступки, то теперь мы видим, как идет оправдание поступка естественным ходом (т.е. с точки зрения тех времен). Цепочка воспоминаний редактируется, перестраивается. Мы видим всю глубину падения личности и, что еще страшнее, общества, в котором человек отчужден не только от настоящего, будущего, но и прошлого… Как-то у Трифонова получается так, что наше восприятие таково, каким его запрограммировал писатель. Как? Не знаю. Полифонией разных голосов? Воздействием на какие-то рычаги нашего восприятия? ».

«Дом на набережной» — так называется повесть Трифонова. Так называется не просто дом, где живут люди. Так именуется один из главных, если не самый главный герой книги.

Это определенный символ. Дом страшен. Сам по себе страшен. Люди приходят в него жить и уходят. Есть впечатление какой-то жуткой силы, которая все это делает, силы, которой невозможно противиться.

Право жить в доме дается как награда, как орден, как привилегия. Лишь только кресло заколебалось, дом выбрасывает из себя «недостойный элемент». А на место прежних жильцов тут же въезжают другие, и есть ощущение, что в дом попадают по чьим-то головам, что требуется определенная моральная плата за право жить в нем.

«И вот что интересно, каждая попытка сделать карьеру, вырваться наверх, по Трифонову, обязательно должна вызвать предательство. Оно становится условием продвижения по социальной лестнице».

«Трифонов назвал свою героиню Соней. Случайно? Думаю, что нет. Здесь есть параллель: Соня — Сонечка Мармеладова. Глебов — Раскольников. Ведь не зря же Ганчук упомянул о Раскольникове, которого тянуло к дому старухи.

Глебова тоже тянуло в дом Ганчуков. Раскольников мучительно размышлял перед убийством, Глебов — перед собранием. И тот и другой переступили. Но вся разница в финале».

«Время в «Доме на набережной» определяет и направляет развитие сюжета, развитие характеров. <…>

Есть и другое эпическое время, бесстрастное к тому, выплывут ли «загребающие руками» в равнодушном потоке. Но главное время повести — социальное, от которого герои чувствуют свою зависимость. Это время, которое, беря человека в подчинение, освобождает личность от ответственности. Время, на которое удобно все свалить. «Не Глебов виноват и не люди, — идет внутренний разговор Глебова, — а времена. Вот пусть с временами и не здороваются».

Это время стало питательной почвой, сформировавшей феномен уже настоящего времени — Вадима Глебова.

«Глебовщина» и стала главным предметом наших размышлений.

Были прямые проходы от книги к собственной жизни. Столь стремительные и столь безжалостные, что мое учительское сердце содрогалось.

«Нет, ни тогда, когда перевернул последнюю страницу книги, а много, много раньше меня поразила страшная мысль: а кто такой я САМ?

Это не был расплывчатый вопрос «для чего я живу?». Такие вопросы, как правило, не несут ни малейшего смысла. Я сам — на большую, на ужасающе большую часть своего я — никакой человек.

Мне стало СТЫДНО.

Сейчас, когда я смотрю на окружающих меня людей, кажется мне, что Трифонов зря сказал, что быть никаким — редкий дар. Порода Глебовых очень успешно путешествует и приживается во всех уголках нашей страны. Они прекрасно ладят с разными людьми, которые могут люто ненавидеть друг друга. Друзьями Глебова были Антон Овчина и Минька Бык одновременно! Глебовы продвигаются далеко.

Меня поразило, что Глебов тратит свои силы, всю свою энергию на то, чтобы… не сделать следующего шага. Шага, после которого он потеряет свою замечательную способность быть никаким и все выходящие из этого преимущества. Никакие — всегда везунчики. И Глебову везет, потрясающе везет. <…>

Для меня и многих таких, как я, главная заслуга «Дома на набережной» в том, что мы понимаем весь ужас «никакого» существования. Никакое не способно вызывать к жизни из отдаленных уголков души то, что делает человека человеком. Никакое не может породить живое».

«Уже на первом уроке по «Дому на набережной» со мной что-то произошло. <…> Я считаю, что эту книгу надо изучать всем и в нашей стране ввести ее в программу. Глебовский вирус надолго поразил всех нас. Мы будем не раз возвращаться к этой книге. Да! Жизнь — это распутье. Приходится делать выбор и отвечать за него».

Он назвал свое сочинение так: «Талант быть никаким. Общемировое в «Доме на набережной». И оказался прав.

За границей именно «Дом на набережной» был самой читаемой книгой. Обращения к «Дому на набережной» были неожиданными.

Всего один пример. Обычный пример из школьной жизни. 8 мая была городская эстафета школьников. Наша школа всегда принимала в ней участие. В этот день уроки тем не менее не отменили. Было решено: ученики идут болеть за своих товарищей. А потом возвращаются на уроки. Мои уроки по литературе оказались последними. Ученики договорились с завучем школы, что вернутся на уроки. Вернулись единицы. Я провела урок с пятью учениками и была уверена, что воспитание окажется тем сильнее, чем меньше я отреагирую на инцидент.

Но не тут-то было. Наш гениальный директор Ефим Наумович Варшицкий всегда считал, что школа как социальный институт создана для того, чтобы хаосу жизни противопоставить порядок Космоса.

Именно в школе ребенок обучается началам той гармонии, которая отсутствует в жизни. А потому мелочей в школе не бывает. Если бы ученики просто сбежали с урока — это один разговор. Но как можно было нарушить общественный уговор…

Через несколько дней я получаю от Наташи Никифоровой сочинение на десяти страницах. Она была из тех, кто на урок не вернулся.

«Не бесконечными упреками, напоминаниями, разговорами вызвано у меня желание написать эту работу — книга «Дом на набережной» заставила это сделать. Когда я беседовала с завучем, была уверена, что вернусь на уроки, хотя в то же время знала, что половина класса сбежит. Через 15 минут после старта все закончилось. Начался «сбор подписей»: пойдем — не пойдем… Оказалось, что не идет никто. Внутри копошилась совесть: «Говорили же завучу спасибо за разрешение уйти с уроков». У меня было три пути: пойти, не пойти и еще один: найти «уважительную причину», чтобы не пойти.

Подобие такой причины нашлось — во второй группе стартовал мой брат, надо было принести ему одежду к финишу. Так я себя успокаивала. Страх привел меня в школу с опозданием на последний урок. И тут по коридору идет одноклассница, которую выгнали с урока, и я схватилась за это как за соломинку: «я приду, а меня выгонят».

Я не вошла в класс. Я нашла причину. Так кто же стоял за всеми моими рассуждениями? Глебов! Он может вытеснить во мне все. Понятен мой испуг: Глебова-то я считала отвратительным, а себя — нет. Но и от факта не скроешься. Вот они, мы вместе стоим. Рядышком. Я и Вадим Глебов. Как ни противно мне было обнаружить все это в себе, я написала это сочинение не из гаденького подхалимажа — «глядите, я осознала». Написала я от страха. А вдруг во мне живет и растет Глебов? До гроба я лично должна быть благодарна Юрию Трифонову за вечер открытий…».

Мне вот интересно: создатели сериала не прочли в книге всего того, что волновало нас, или путь компромисса, предательства, конформного поведения уже и не представляется достойным объектом художественного анализа. По сериалу видна технология срезания больных углов. Эдакая социальная анестезия. По этой части сериал не имеет себе равных.

Несколько лет назад на отделении «Лингвистика и психология» в Новосибирском педагогическом университете защищалась дипломная работа по «Дому на набережной». Автор дипломного сочинения выясняла, какими языковыми средствами создавался тип никакого человека. Защита превратилась в бурную дискуссию. Становилось ясно, что социальный феномен никакого человека имеет языковое оборудование. Язык быстро отреагировал на новый человеческий тип.

…Вопрос вопросов: свобода в несвободном обществе. Однажды на урок пришел известный философ Георгий Петрович Щедровицкий. Слушая наши блуждания по поводу авторской позиции, он сказал прямо: «Юрий Трифонов сам из этого дома. Вы этого не поняли?». Звучало не то как упрек, не то как констатация факта. Но это решительно не меняло нашего отношения к книге, чему философ немало изумился.

Так вот о свободе. Георгий Петрович высказал свою любимую мысль: «Только пространство культуры и есть пространство свободы».

…К счастью многих моих учеников, у них не было дома с той аурой, какая была у Дома на набережной.

Напротив нашей школы были выстроены дома для партийной и государственной элиты во главе со всемогущим сатрапом, первым секретарем Федором Горячевым. Около каждого подъезда стоял милиционер. Мы открыто не любили эти дома и их обитателей. Дети из этого дома учились в нашей школе. Кто-то из моих учеников захаживал в этот дом из «экспериментальных» соображений. Например, Коля Решетников. Он доставлял немало беспокойств нашему директору школы то открытой защитой Александра Исаевича Солженицына, то экзаменационным сочинением о Толстом, в котором утверждал, что никаких противоречий у писателя как философа нет. Тех самых, которые нашел Владимир Ильич. Сын учительницы начальной школы, Коля решил выяснить, чем отличается холодильник секретаря обкома партии по идеологии от холодильника средней интеллигенции. Выяснил. И написал по этому поводу блестящее эссе.

Ни страха, ни зависти дом у нас не вызывал. Больше того, когда в мой математический класс забегали дети того дома, они сами испытывали зависть. Это было время блистательного прихода больших ученых в школу. Ученики отбирались в специализированные классы не в зависимости от кошелька родителей. Были в моем классе дети из знаменитой Нахаловки. Наш гениальный директор был убежден: только образование делает человека свободным. Культ подлинного знания стирал социальные границы и уничтожал социальные комплексы. Ты обладал настоящим счастьем, когда на учебную практику по программированию ездил в Академгородок и имел возможность часами беседовать с Андреем Петровичем Ершовым, выдающимся ученым. Это они, сибирские ученые во главе с академиком Лаврентьевым, выдвинули идею траты личного времени на детей.

Это был надежный способ ослабления социальных напряжений. Не верится, что были такие времена. Как жаль, что этим опытом мы пренебрегли.

«Способен ли человек творить систему?

Учреждение более могущественное, чем люди. Они предпочитают не думать. Самая отвратительная цензура — самоцензура. В этом мире первыми идут хромые. Последние стали первыми. Трифонова классифицировать невозможно. Не антиутопия. Не антипрошлое. Не исповедь, ведущая к облегчению. Не катарсис. Трифонов требует не чувства вины, а чувства ответственности. В существовании, в растянутой невыносимо пограничной ситуации человек отвечает не столько перед самим собой, не столько перед обществом в целом, сколько перед конкретным Другим.

Ужасно, когда государство манипулирует человеком. Но еще ужаснее, когда человек манипулирует своим бытием, своими эмоциями, своим поведением, стараясь как можно лучше приспособиться к существующему порядку вещей.

Человеческая жизнь превращается в существование, в грязную игру по неизвестным (и чуждым) правилам. Человек, который приспособился к системе, перестал быть человеком. Необходимо либо вдребезги разбить систему, либо покончить жизнь самоубийством. Омерзительна интеллигенция, прячущая голову под крыло. Но что же делать?».

Это фрагменты из сочинения ученика одиннадцатого класса Сергея Павленко. Полностью сочинение я отправила Юрию Трифонову.

Сегодня, когда мы стремительно погружаемся в мир тридцатых годов, когда позволяем системе манипулировать нашим бытием, сдается мне, что сериал по мотивам повести Юрия Трифонова есть род мошенничества. Некий социальный заказ превратить мучительную и страшную историю «в школьные годы чудесные». Расчет на полную амнезию нашей исторической памяти.