Итого в мире теперь имеется пять кино- и телеверсий романа с самой скандальной из нобелевских историй. Трехчасовой фильм и сериал, адаптированные итальянцами для себя, а также три русские экранизации — Преображенской 1931 года, Герасимова 1958-го и многострадальное изделие клана Бондарчуков, вырученное из-за границы Первым каналом, Михаилом Швыдким и лично господином президентом России за 8 миллионов долларов.
Напомню, что Сергей Бондарчук отдал своей лебединой песне два года жизни, 1989-й и 1990-й, вынужден был идти на многие нелепые условия инвесторов, итальянский продюсер в конце концов обанкротился, и фильм арестовали. Режиссер не выдержал напряжения этих лет, «Тихий Дон» (Россия — Италия) остался незаконченным. Спустя тринадцать лет Федор Бондарчук исполнил, как ему кажется, свой сыновний долг — и вот станица Вешенская перед нами как живая.
До одури красивые пейзажи итальянской выделки, населенные, как в городе Зеро, странными персонажами из музея восковых фигур вперемежку с живыми людьми, которые от этого противоестественного общения и отчасти родства тихо сходят с ума и вообще исчезают.
О фильме написано много. Практически все, что можно. В том числе зрителями на интернет-форуме и актерами в газетах. Народ разгневан, и его можно понять. «Тихий Дон», в отличие от «Доктора Живаго», читали все. А когда плюс к любимому роману есть еще и любимое каноническое кино, есть Быстрицкая, Глебов, Хитяева, Глузский, к которым народ не просто привык, а прикипел душой, нужны были какие-то особые мотивы и амбиции, чтобы решиться на сочинение нового завета. Нужна была другая религия.
Вопрос: обладал ли ею Сергей Бондарчук? В отношении Федора этот вопрос, разумеется, некорректен.
Беда в том, что говорить приходится о главном мастере, которого нет в живых, а пинать мертвого льва — дело низкое, плебейское. Обсуждать же делишки подмастерья — малоинтересно. Нарубил, как пишут участники сетевого форума, капусты, и ладно. Львята все очень красиво рассказали на пресс-конференциях, где понятия «рейтинг» и «бюджет» намного уместнее расплывчатой категории «трагедия». Федор Сергеевич, правда, указал, что главной темой романа Шолохова для его отца была любовь, вот он и снимал фильм о любви. Думаю, что Федор Сергеевич придумал эту удобную отмазку, чтобы не вдаваться в дебри по-настоящему важного, единственно важного разбора последнего полета аса с штурманской точки зрения. Куда он держал путь? Какая информация скрыта в черном ящике его смерти?
Будем откровенны: ни Сергей Герасимов, ни Сергей Бондарчук не были великими режиссерами. Выдающийся педагог — да. Выдающийся актер — да. Но режиссер — другая профессия. В советском кино наряду с фигурами мирового масштаба работали художники, чей режиссерский потенциал в большой степени питался искренностью, страстью, темпераментом — как у Бондарчука — или гениальным идеологическим чутьем — как у Герасимова. «Тихий Дон» Герасимова — фильм очень правильный. Выверенный по деталям, по типажам (хотя Нонна Мордюкова права, и мелочные интриги лишили кинематограф, возможно, величайшего образа). И главное — по верному идеологическому ощущению Разлома как исторической трагедии России.
Но верное и правильное — не значит истинное. «Тихий Дон», вынося за скобки все разговоры об авторстве, — сага не о крушении державы и не о поисках правды мятежным героем. «Тихий Дон» стоит в ряду вечных текстов, потому что говорит о предначертанности этого крушения, о роковом распаде кровных уз, что является главным мотивом трагедии в античном понимании. Герой не просто мотыляется между «красными, зелеными, золотопогонными» — он встает на пути рока. Как Эдип. И рок, конечно, сметает его. Поэтому Мелехов — это не жертва любви или исторической мясорубки. Он античный герой, действующий в обстоятельствах рока, и жертвы его безмерны, ибо напрасны.
Герасимов, мудрый и лукавый человек, ушел от такого прочтения, конечно, сознательно. Какие напрасные жертвы, какой рок! Колесо истории со страшным скрежетом поворачивается, наматывая на себя кровавые потроха отжившего мира, в частности казачества.
Герасимов, успешнее других художников вмонтированный в систему, снял допустимую этой системой трагедию. Его фильм стал настоящим «народным кино», потому что при всех смертях и драмах в нем нет обреченности. Ни один народ в мире на дух не терпит обреченности, поэтому все религии замешаны на бессмертии и воскресении.
Отсмотрев сериал «Тихий Дон» (огромная неудача Сергея Бондарчука, приведенная к полному провалу Бондарчуком-младшим, инсценированная сикось-накось, с английским геем и французской куклой в главных ролях, с неприлично ярким клюквенным соком на снегу и мылом, прущим, словно из ноздрей диснеевского гнома), отсмотрев за€раз, как выражаются герои, самодеятельно имитируя южнорусскую речь, я с изумлением обнаружила то самое, чему в этом безобразии совершенно неоткуда было взяться: ту самую обреченность.
Почему с регулярностью смены времен года Григорий скачет то за Врангелем, то за Буденным — без видимых причин и следов внутренней психологической борьбы (если не считать закадровые ремарки, выпеваемые родимым голосом Никиты Михалкова как бы для передачи «Спокойной ночи, малыши»)? Почему жених Дуняши Мелеховой Мишка Кошевой с такой радостной охотой расстреливает ее брата Петра — откуда, из каких глубин проросла эта «классовая» ненависть? Куда девается муж Аксиньи Степан? Как Гриша, сбежав с любимой посередь лета (и, кстати, куда?), буквально через сутки возвращается, похоронив Аксинью, в станицу, по колено в снегу, и семья вся уж, почитай, повымерла?
Можно составить бесконечный список таких вопросов, на которые не ответит никто, включая Федора Бондарчука и Константина Эрнста, не говоря уже о падшем продюсере Энцо Рисполи, ему бы наши заботы.
Сергея Бондарчука уже ни о чем не спросишь. Есть, конечно, кое-какие догадки. Несколько лет назад я довольно тесно общалась с Натальей Бондарчук, мы много говорили об ее отце. Последние годы его жизни прошли под знаком глубокого разочарования — во всем. Колесо истории, она же фортуна, развернулось в другую сторону, обласканный маэстро оказался вдруг никому не нужен и забыт. Несправедливость судьбы, неблагодарность современников, одиночество и сознание напрасных жертв… Король Лир — вот кем ощущал себя Сергей Федорович. Наталья Сергеевна не сказала этого, но ведь не обязательно озвучивать очевидные вещи.
Ему бы и ставить Шекспира. «Да кто ж ему дасть?». Итальянцы давали — под «Тихий Дон». Гламурную историю любви с перчиком, джигитовкой и рубкой лозы. Артист же был поглощен высокими страстями. И что бы там ни говорил наш секс-символ, художник масштаба Бондарчука-старшего, да стоя у последней черты, да с отчетливо трагическим мироощущением, не стал бы ковыряться в этнографическом адюльтере, как хотелось бы Энцо Рисполи. Сергей Бондарчук оказался заложником шизофренических обстоятельств. В этом состоянии чудовищной раздвоенности он снимал высокую трагедию под видом глянцевой клюквы. Король Лир потерял многое, но так и не обрел свободы. Как не обрел и новой религии.
«Тихий Дон» Шолохова — текст, несомненно, гениальный. Степень боли, достигая предела, преодолевает порог обреченности и уносится, как писал Булгаков, «в гибельные выси». Это и есть катарсис. Цель, смысл и духовная составляющая трагедии.
«Тихий Дон» Бондарчука со всеми несообразностями и глупостями, вязкостью и одышливостью можно читать как историю болезни. Тяжелой болезни под названием «несвобода», на которую Сергей Бондарчук был, как и Герасимов, обречен, но которую, в отличие от своего учителя, осознавал: тяжко и безнадежно. Смотреть это кино безотрадно, как обозревать какое-нибудь безбрежное болото без единой вертикали. Особенно когда бредешь по всем сериям подряд, без остановки — за что отдельное спасибо «Первой видеокомпании», предоставившей в наше распоряжение DVD отличного качества.
{{subtitle}}
{{/subtitle}}