СТРАНА ЧЕКИСТИЯ

Продолжаем разговор на тему «Что такое интеллигенция и элита в России?» (Начало см. в №80 «ВРИО интеллигенции» и в №82 «Интеллигент — имя прилагательное».)

Давным-давно, будучи молодым членом Союза писателей (самым молодым из сословия критиков) и, соответственно, любопытствующим, я посещал профессиональные собрания. Смутно помню аккуратную, благостную старушку Ольгу Войтинскую, но воспоминание мгновенно обрело резкость, едва прочел кое-что в сборнике документов «Большая цензура».

И. о. редактора «Литературной газеты» Войтинская пишет Сталину в январе 1938 года. Кается: не выступила против тех, кто попал или мог попасть во «враги народа». Против Михаила Кольцова, будто бы готовившего убийство Горького, Веры Инбер (!)… Ну ладно, она-то (Инбер), племянница Троцкого, всю жизнь старательно искупала этот грех, но Войтинская называет еще и Панферова, графомана-соцреалиста… Короче: «Как редактор я обязана была выступать…», но: «Мне было трудно потому, что одновременно я вела разведывательную работу по заданию органов НКВД… Я к работе в разведке отношусь, как к чему-то священному…».

Хотя чего удивляться, ежели Микоян, не самый худший из них, заявлял с партийной трибуны (кадры кинохроники), что каждый член партии — нет, поправился он, каждый советский человек должен быть сотрудником «органов». Отметим: не сочувствовать, а сотрудничать.

Таким должно было быть и общество в целом. Где единственное оправдание в недоносительстве, вернее, в отсутствии рвения стать доносчиком, — то, что недоноситель сам был занят провокаторским выслеживанием неблагонадежных. «Священной разведкой»…

Переход, может быть, неожиданный. Отличнейше понимая, что окажусь в сугубом меньшинстве, признаюсь, что не люблю писателя Богомолова. В частности и в особенности — знаменитый роман «Момент истины», имея в виду прежде всего заключительный, ключевой эпизод, к слову, превосходно написанный. Тот, где поисковая группа наконец-то обнаруживает опаснейших врагов-диверсантов.

Обнаруживают, обезвреживают — вопреки тому, кто не желает им помогать. Невольно играя роль того, кого раньше называли «пособником врага».

Читатель, конечно, помнит: речь о помощнике военного коменданта.

Что мы знаем о нем?

Независим: «Даже со старшими по званию капитан разговаривал без выражения почтительности…». Писатель вообще объективен по отношению к персонажу: сообщает, что тот воевал — и воевал хорошо; был ранен и лишь по ранению назначен на полуштатскую должность, каковая его тяготит. Тоскуя по своему батальону, рвется на фронт. Талантливый певец, он приходит в истинный ужас, когда его пробуют «спрятать» во фронтовом ансамбле песни и пляски.

Поведение интеллигента в военный период; не сказать «типичного», напротив, с особенно ярко выраженными свойствами этой породы — с независимостью, совестливостью, повышенным чувством долга.

Каковы же причины неадекватного поведения во время захвата? Как ни странно — впрочем, странно ли? — те же самые.

«Особистов капитан не любил, считая их привилегированными бездельниками… Кантуются по тылам… да еще героями себя чувствуют». И если бы лишь кантовались — он помнит, как «брали» на фронте его бойцов, разумеется, ни за что. И когда те, кого ему велено сопровождать, потребляют свой спецпаек, выданный им в виде исключения, — что знают читатели, но не он, от кого смысл операции скрыт, — как тут не возмутиться?

«Белый хлеб и другие деликатесные по военному времени продукты, которые были положены и выдавались строго по норме, кроме летного состава ВВС, только раненым в госпиталях, особисты потребляли до отвала — кто сколько хотел». Вот и сейчас, на его глазах, «старшина торопливо и шумно сожрал полбуханки белого хлеба и целую банку нежнейших консервированных сосисок».

Да, он не знает, повторю, что эти «особисты» выполняют реальнейшее задание и, будучи высококлассными специалистами, лишь прикидываются особистским жлобьем, терзая тупой подозрительностью таких с виду фронтовых работяг, но в основе-то — опыт советского интеллигента, нет, просто интеллигента, «чеховского», как говорим с толком и чаще без толку; опыт наблюдения и собственного общения с чекистской заразой, опоганившей его родную страну. И секретность, которая справедливо, по необходимости соблюдается в данной ситуации, кажется ему — ведь неизбежно — отражением той сверхсекретности, которая устрашающе внедрена в ежедневный быт советских людей.

Он не прав? Да, да, но кто же внушил интеллигенту отвращение к «чекистскому» жизнепорядку?

Словом, он не хочет слушать указаний поисковиков — и в результате гибнет, бедняга.

Бедняга? Или злорадное «сам виноват»? Во всяком случае, читательская реакция — в свое время я проверял — бывала такой: идиот! Чуть не сорвал операцию! Шпионов из-за него едва-едва не упустили!.. Да что там «проверял»! Читая, разве и я не досадовал невольно, что — как раз из-за своей интеллигентщины, своего чистоплюйства — он так сплоховал?

Иную реакцию — во всяком случае, непосредственно эмоциональную — и трудно предположить. Богомолов для этого слишком мастер. Слишком профессионал.

Однако тут взгляд профессионала не только в чисто писательском смысле (о чем, между прочим, подумалось, когда при появлении романа Владимова «Генерал и его армия» Богомолов выступил с такими разоблачениями, уж поистине не писательского характера!..). Взгляд, исключающий иные прочие, очень определенный: «Пароли, явки, имена!».

Прав я или не прав, но для меня вся эта история — вроде как притча. При всей конкретности описанной ситуации. Читатель, ангажированный, завербованный (как в принципе и должно быть) талантливым автором, обязан быть раздражен непонятливым, недисциплинированным, занесшимся интеллигентишкой. Доходя, может быть, до обобщения: «Все вы такие… Путаетесь под ногами!».

И разве он не прав — по-своему? От Ленина, как известно, объявившего, что интеллигенция — не мозг нации, а г…, до нынешнего времени нам намекают или говорят прямо: мешаете. (Конечно, почти крайний случай — странное сожаление о гибели Политковской, совавшей нос не в свое дело, наносящей своими статьями вред стране.)

Впрочем, какое там — «от Ленина». И тут отечественная традиция, уходящая вглубь бог знает куда. А Екатерина Вторая? «Худо мне жить приходит! Уж и господин Фонвизин учит меня царствовать!». Она же — ему же на вопрос, отчего «в век законодательный» столь мало отличающихся на этом поприще: «Оттого, что сие не есть дело всякого».

Знай, сверчок, свой шесток…

Итак, мы — мешаем. Наше существование нецелесообразно. Мы — это в лучшем, безобиднейшем, ненаказуемом смысле — лохи.

И — вопрос на засыпку.

Помните депутата, кажется, бывшего — что-то он перестал мелькать? В общем, такого забавного коммуниста-агрария, чью фамилию я уже успел позабыть, а проверять лень да и незачем. Помните, как на заседании Государственной Думы вдруг объявили, что его повышают в чине и присваивают звание полковника госбезопасности? Как потешались кругом над этим рассекречиванием, подозревая даже издевку, и сами его коллеги-однопартийцы не очень скрывали кривую ухмылку?

Так вот. Представляете ли вы, что, случись такое сегодня, смех был бы точно таким же?..

Опасливо оговариваюсь: не в том дело, что все они поголовно плохи. Совсем не в том! Наверняка не так! Но их профессионализм, их жестко подозрительный, то бишь как раз профессиональный, взгляд на историю, на общественное устройство, тем паче на нас, мешающих, плохо соотносим с тем, ради чего некогда возникло и долгие годы существовало единое понятие «российский интеллигент». (Об этом см. в предыдущей моей статье — в №82).

По крайней мере в ближайшие годы, извините за пессимизм, иного не жду. Интеллигентам, если, понятно, они хотят оставаться такими, надо готовиться к долгой зимовке. Вновь — выживать.