ФИЛЬМЫ ПОСМОТРЕЛИ НАС

Что бы ни было, а что-то все-таки было. Кто знал, кто проспал, но никуда нам от этого теперь не деться.

Речь — о 90-х. О десятилетии новейшей российской истории, которое проложило ей путь на много лет вперед. Путь этот снова третий, снова история наша лепится по-особому, не по-человечески. «Я его слепила из того, что было…». Нельзя сказать, что родина-мать то, что было, то и полюбила, но допустила. Прожила свои судьбоносные, роковые, пленительные 90-е будто во сне. И только когда уже не заря, а зрелый полдень новой реальности опалил ее сонный лик, опомнившись, потянувшись, почесав в затылке, припоминает: что-то было. А что — теперь уже вроде бы и не поймешь.

Те, кто всегда хорошо понимал, что делает, придумывают теперь разные «амнистии» — налоговые, дачные, прочие: начнем сначала — и все у нас получится! Может быть, для экономики оно и годится. Специалисты убеждают нас, что так бывает и бывало — в благополучных ныне странах. Верю. Вот только моральных амнистий не бывает. Бывают покаяния — однако же и это не для нас: мы великие, самые лучшие, правота наша обсуждению не подлежит. А если так, то и все прочие оправдания без суда — пустое.

На сегодня я знаю только одну справедливую, законную и необходимую амнистию: ту, что предложила «Новая газета» кинематографу 90-х. Слепившемуся из того, что было, но заслужившему любовь хотя бы потому, что он оказался жертвой времени. И остался едва ли не единственным сводом свидетельств, где нет концов, спрятанных в утекшую с той поры воду, которые можно исследовать и отчасти вернуть себе непонятое судьбоносное время, чтобы наконец-то понять — не столько что там такое было, сколько где мы-то были, покуда нас так замечательно обували и разводили.

Проект «Новой газеты» «90-е. Кино, которые мы потеряли» родился из печали. О фильмах, которых почти никто не видел. Об их авторах, переживших вместе со своими созданиями жуткий «опыт несуществования». О целом кинематографе, провалившемся в прорехи кое-как-времени.

Когда принялись собирать фильмы тех лет — не по памяти, а живьем — для просмотров, оказалось, что некоторых нет даже у авторов. Лариса Малюкова, автор, исполнитель и пламенный мотор проекта, проделывала невероятные вещи — вплоть до восстановления единственной уцелевшей полуживой копии фильма для единственного просмотра. Кино 90-х она очень точно назвала неприветливым. И нашла простой и безупречный ход амнистии-реанимации: критикам предложено было выбрать из «неприветливого» то, что им полюбилось. Пересмотреть любимое и вернуть его из небытия статьей в «Новой».

Как участница проекта свидетельствую: приключение, в которое позвала нас «Новая», оказалось захватывающим. Думаю, фокус тут в дистанции времени, отделяющей нас от предмета исследования. Она оказалась достаточной для того, чтобы пеструю коллекцию лент и событий взгляд мог охватить целиком. Но не настолько большой, чтобы взгляд этот остыл, чтобы прошедшее перестало быть частью еще вполне живого и требующего к себе внимания личного опыта смотрящего. Такой, чтобы можно было подвергнуть состоявшееся анализу и сделать выводы, которые нельзя назвать поспешными, но и такой, что все это — и предмет рассмотрения, и выводы — не дают себя замкнуть в почтенной самодостаточной области чисто академических изысканий.

Чем дальше в лес, тем все большую критическую массу захватывало приключение. За перья взялись и киноведы, по преимуществу много лет не писавшие газетных статей, и сверхзанятые кинотекучкой газетные труженики, мэтры-ветераны и недавние дебютанты. В результате в проекте встретились несколько поколений кинокритиков. И поскольку «фильмы смотрят нас», как напомнила в своей статье Елена Стишова, — в путешествии во время прошлое, совершившееся, каждое из поколений по-своему открывало себя со всем, что над ними это время совершило. С его отпечатками на судьбах и душах, отношениях с людьми, страной, миром.

По мере погружения критического отряда в пространство судьбоносного десятилетия это свойство чисто, казалось бы, киноведческого проекта проявлялось все очевиднее. И появление развернутых эссе о фильмах, которых почти никто не видел, на больших площадях политической, пышущей актуальностью газеты уже не казалось странным.

Напротив, «роман с кино 90-х» органично вписался в сюжеты «Новой», «90-е…» встали в ряд с иными общественно значимыми акциями газеты: «Опыт частного сопротивления», «Забытый полк», «Помоги одному человеку», «Говори!». Эту решимость самой злободневной из газет поставить культуроведческий проект в один ряд с актуальнейшими надо оценить. Как и то, что «Новая» вложила в «программу действий» по подъему Атлантиды «забытого кино».

Прошла ретроспектива фильмов 90-х на «Кинотавре»: авторы статей страстно, переживая свои открытия, говорили о картинах со зрителями. Был замечательный «круглый стол» — редкостный по объемности смысла, по свободе и неформальной личностности разговора. Состоялся небольшой (все по той же причине отсутствия копий фильмов) фестиваль-ретроспектива для московской публики в «Фитиле» — снова фильмы предваряли выступления критиков, их заново открывших. И, главное, вышел в свет удивительный сборник «90-е. Кино, которое мы потеряли»: вся коллекция впервые опубликованных в «Новой» статей, беседы про 90-е с теми, кого теперь назвали бы «культовыми фигурами времени», материалы сочинского «круглого стола» и раздел «Помним» — мартиролог десятилетия, рьяно косившего молодых кинематографистов.

Замечательно, что под обложкой сборника о потерях теснятся открытия. Точнее — то, что стало внятно и смотрится пророчеством или предчувствием, диагнозом или приговором из нашего «прекрасного» недалека, а каких-нибудь лет десять назад едва ли не раздражало тех же критиков нелогичностью, сумбуром, настырно-бессмысленной «символятиной».

Сейчас понятно, что в фильме Олега Борецкого и Александра Негребы «За день до…» изобилие жратвы и дорогих вещей, дико смотревшееся в коммуналке 91-го, предвещает гибель теплого «коммунального мифа» и приближение жизни, готовой «хлынуть через край и затопить души» (Андрей Шемякин, «Хроника объявленной смерти. Дубль второй»). Фильм Марлена Хуциева «Бесконечность» подводит черту не только под советским кинематографом, но и под всем кинематографом прошлого века «его поэтикой, атмосферой… его иллюзиями и надеждами» (Мирон Черненко, «Конечная остановка: «Бесконечность»).

Кира Муратова в «Трех историях» «единственная проникла настолько глубоко в структуру наступившей жизни, что сумела вывести формулу краеугольного философского камня, вмурованного в фундамент этого нелепого здания… Преступление не влечет наказания…» (Алла Боссарт, «Луна. Собака. Кошка. Ru»). «Все удачи и полуудачи современного кино вырастают из «Дня полнолуния» (Алексей Медведев, «Сюжет как заразная болезнь»).

«Урга — территория любви» Никиты Михалкова в 91-м обозначила точку, с которой «исторической несчастливости русских открывалась новая перспектива, но об этом еще никто не знал» (Татьяна Москвина, «Русская мысль в китайских степях»). Александр Миндадзе и Вадим Абдрашитов «в своем «Армавире», завершенном накануне путча 1991 года… предупредили общество: мы потерпели кораблекрушение, и даже те, кто спасется, станут другими, многие потеряют близких, а то и не узнают их» (Елена Стишова, «Облом во время танцора, или Преждевременные фильмы»). И так далее.

Предполагали ли такие послания своих фильмов авторы, или это критики теперь вчитывают в их кино состоявшееся в паре с несбывшимся, точно не сказать. Тут нужно подробное киноведение, но и оно не уйдет от аберрации зрения. Оглянитесь: «неприветливое» кино 90-х, пережив «несуществование» в пространстве-времени кинозалов, впиталось в пространство-время реальности. Открытия, сделанные исследователями этого кино, таковы, что открытое все еще болит, фильм будто бы продолжается — как в нашем пережитом и переживаемом продолжаются сами 90-е. А значит, в неприветливых, растрепанных, с массой недодуманностей и недосказанностей лентах будут всплывать все новые и новые смыслы.

На сегодня, однако, дело сделано. Большое дело. Фильмы 90-х прикреплены острыми критическими перьями к контексту времени. Подробности контекста, ускользавшие по мере его полустихийного формирования, рассмотрены в свете кинопроектора — бестрепетного, как от лампы в операционной. Все вместе — под одной обложкой — спеклось в непредусматривавшееся (и в реальности существовавшее ли?) целое. И как целое, извлеченное из прошлого, прописано теперь в мыслящем настоящем.

Опыта исследования совсем недавнего прошлого через его отражение в кино — самом «свидетельствующем» из искусств — на страницах политической газеты до сих пор не было. До завершения этого экспериментального проекта «Новой» кинематограф 90-х не существовал как целостное и именно в этом качестве осмысленное явление. И сейчас многое за рамками анализа — но проект, кажется, будет иметь продолжение, «Мосфильм» готовится спонсировать расширенное издание сборника. Сами кинематографисты ощутили надобность в подобном исследовании

На обложке уже вышедшей книжки — кадр из фильма, который практически не видели даже профессионалы: человек сидит на крыше и играет на трубе — «Оранжевый джаз». Вернул его нам Евгений Марголит — за что ему поклон. Фильм, полный шероховатостей, но вылепленный из свободы, свободой дышит, свободу выдыхает. Свободу, как ее понимает многажды битый и потому до совершенной несгибаемости закаленный идеалист. Этот типично российский продукт времени утверждал окончательное отделение понятия «отечество» от понятия «государство». И ни опыт смятенных беспредельных 90-х, ни беспредельный позор сменившей их эпохи плановых спецопераций этой новой константы не отменили. Свобода — это право плясать только под свою дудку. Право звучать, дышать и писать по-своему — и донести этот звук до urbi et orbi.

Если рассматривать послание картинки на обложке сборника как сверхзадачу и результат осуществления проекта «90-е. Кино, которое мы потеряли», то получается, что все, кто для него потрудился, сделали нечто большее и более важное, чем рассчитывали, когда «Новая» позвала нас остановиться, оглянуться…