НЕГЕРОЙ-ЛЮБОВНИК

Александр ЯЦЕНКО — актер вроде бы молодой и до недавнего времени совершенно не «суперзвездный». Но фильмы с его участием неизбежно попадают в программы национальных и международных фестивалей. В частности, на «Кинотавре-2006» были представлены аж две картины с ним — «Свободное плавание» Бориса Хлебникова и «Мне не больно» Алексея Балабанова. Исполнители главных ролей в последнем — Рената Литвинова и Александр Яценко — получили призы за лучшую женскую и мужскую роль. И теперь Яценко уже никуда не деться от статуса звезды — со всеми вытекающими.

— Саша, вы мечтали об амплуа героя-любовника?

— Наоборот! Скорее был комплекс какой-то провинциальности. Поэтому, может быть, и пошел в театр. (В театре даже и меня такого в какой-то момент начали замечать!). Все от каких-то комплексов. Может быть, я не нравился девочкам — в том количестве, в каком хотел. Я и сам считал себя невыразительным, и Марк Анатольевич Захаров позже это подтверждал. Говорил: «Что вы берете Яценко на героя? Не герой он!».

— А кто увидел в вас героя?

— У меня был однокурсник Сергей (по паспорту — Серге) Потапов, он же Якут, сейчас режиссер в Саха-театре. Несколько лет назад он привозил в Москву «Макбета» Ионеско). Очень мощный режиссер и вообще личность. Мы с ним, пока учились на курсе Захарова, все время существовали в неком альтернативном творческом союзе. Больше договаривались и обсуждали, чем репетировали. Был период, когда меня побрили налысо и мы ходили с Якутом, у которого волосы были до задницы, и всем говорили, что снимаемся в фильме о том, как скинхед с азиатом подружились. Наше с ним существование было какой-то нелепой игрой. Я у него играл Гамлета, Треплева, Сталкера — кого только не играл. Якут делал такие странные спектакли — как консервы. У него все — символы. Мне лили молоко на голову, продевали сквозь уши длинную нитку и тянули за нее (трюк, конечно); нам нравился такой театр символов. Марк Анатольевич говорил: «Не надо брать Яценко на какие-то сверхгероические роли, он выходит — и сразу ощущение какого-то нелепого комизма. И мы не подключаемся, что это серьезная история, а тут вы еще и молоко льете…». Якут говорил: «Это — кровь». Впрочем, сам же Якут мне говорил: «Санька! Поехали со мной! Меня пригласили ставить в Париже. Мне нужен актер-урод!».

— Откуда кураж, почему вы думали, что вообще поступите на артиста?

— А я и не думал. И не поступил. После школы я попытался поступить в НЭТ (Новый экспериментальный театр) при Волгоградском университете — Отар Джангишерашвили набирал экспериментальный курс. Я учил какие-то тексты, пил валерьянку и не прошел уже на первый тур. Я тогда вообще ничего не знал о театре. Поехал поступать в Тамбов, где было единственное заведение педагогическое, но связанное с театром. Туда случайно поступил. Думал, на артиста. В итоге через пять лет мне выдали диплом педагога. Факультет назывался «режиссерско-театральное отделение». Нас готовили, наверное, на каких-то самодеятельных режиссеров-педагогов.

— Вы поработали преподавателем?

— Преподавал долго — четыре месяца на практике в школе в Волгограде. Сделал что-то вроде спектакля-викторины для детей 5 — 6-х классов. Это был «Тот самый Мюнхгаузен», я даже использовал музыку из захаровского фильма. Полный плагиат. Сам играл там Мюнхгаузена. Это было для меня каким-то подарком судьбы и личной победой уже потому, что этот класс одиночек после постановки «Мюнхгаузена» сплотился…. Потом была практика в другой школе, потом даже с микродетьми в детском саду — делал утренники на 23 февраля, на 8 Марта, на Масленицу…

— Посмотрев гастрольные спектакли курса Марка Захарова, вы поехали поступать к нему в ГИТИС. Легко поступили?

— Поступал легко. А на конкурсе меня скинули. Потом сказали, что могут взять вольным слушателем, если есть желание и есть где жить. Я сказал, что есть.

— Трудно жить провинциалу?

— Основная проблема провинции — недостаток разного рода информации. На уровне какого-то знания складывается твой перечень возможностей. В Москве ты думаешь: попробую пойти туда-то, не получится — перейду в другое место. А в провинции ты даже не знаешь, что можно попробовать. Там все идет по какой-то неизбежной схеме: от-учился в школе, пошел в институт, устроился на работу, семья, дети — и все! И ты уже сидишь дома и ни к чему не стремишься, потому что у тебя есть работа и семья. Наверное, это неплохо, если ты в этом находишь какой-то кайф, — почему нет? Я даже про себя не знаю, решился бы я на такое во второй раз, — я поехал в Москву, не зная ничего.

— Было страшно?

— Было и страшно, и иногда хотелось все бросить и поехать к родителям, чтобы нормально поесть и пожить. Но воспитали так, что и пожаловаться никому нельзя. У меня был период, когда я жил в домах под снос. Сначала мне просто приятель отдал ключи от дома, из которого они съехали. Там еще месяца полтора не отключали ни воду, ни газ, и я там жил вполне нормально. Просто живешь в пустом доме, приходят какие-то люди из ЖЭКа, говорят: «Что вы здесь делаете? А вы вообще кто? Чтобы ко вторнику вас не было!». Потом находишь другое такое же жилье, людей, таких же, как ты, пытаешься общаться… И это был период после института, когда я уже работал в «Табакерке».

— А почему вы не жили в общежитии?

— Я же контрактник! Табаков спросил меня: «А где твоя трудовая книжка?». А я вообще не знаю, как она выглядит. У меня никогда не было трудовой книжки.

— Вы до сих пор контрактник?

— Да! Просто когда мне нужно было жилье, мне его не предложили, тогда бы я и в штат пошел. В свое время это как-то не произошло, и я не парюсь на эту тему. Сейчас, два года спустя, я уже купил себе жилье. А тогда было абсолютное незнание того, что будет дальше. Три года не снимался (после «Шика»), и однажды мне сказали, что Бутусов видел меня в спектакле «Когда я умирала» и хочет дать роль. Я пришел и недели через три понял, что хожу с массовкой — с выпускниками третьего курса Каменьковича. То, что, на мой взгляд, можно было сделать за короткое время, у Бутусова тянулось бесконечно, он приходил и говорил: «Давайте музыку послушаем, я не знаю, что делать». И вот так вот каждый день. У него ничего не рождалось. Его, конечно, нельзя винить. Я подумал: «Что я делаю? Так спокойно смирился, хожу месяц в массовке, и нет не только какого-то удовлетворения, но даже ни одной найденной актерской штуки (а ведь говорили: роль), мне негде жить. Денег нет, сижу в Москве, знакомых никого нет (к тому времени я уже достал всех своих друзей, у которых пристраивался пожить). Надо все менять, даже если придется уходить с этого проекта!». И я уехал в Волгоград. И туда мне позвонили в день маминого рождения и сказали: «Саша, поздравляем! Ты утвержден на «Декамерона»» (имеется в виду роль в «Солдатском декамероне» Прошкина. — С.П.). Я сказал: «Я счастлив». И мне сняли жилье на период съемок. И платили какие-то деньги (не самые большие, потому что я был никто), и я согласился, не торгуясь. «Солдатский декамерон» мне хоть какую-то придал форму. Я хоть как-то встал на ноги…

— До «Солдатского декамерона» вы приняли участие в венском фестивале альтернативного театра Festwoche…

— Меня позвал с собой Женя Гришковец — мы с ним тогда затевали что-то совместное, но не получилось. Он был тогда еще кемеровский, но уже года два как стал известен со своей «Собакой». В Вене он направил меня к каким-то бразильцам, которые приехали, чтобы провести некую артакцию: они привезли куклы трупов в количестве 25 штук, разбросали по городу, и я в числе других должен был снимать на цифровую камеру реакцию мирных жителей. Мой труп был самый приличный — просто мужчина в синем пиджаке и нелепой шляпе, необезображенный, без валяющегося рядом шприца (его потом поместили на первой странице местной газеты). Несмотря на разрешение мэра, местные жители были очень недовольны, кроме того, весь день приезжали машины «скорой помощи» по ложным вызовам. Я лично никакого искусства в этом не находил. Но потом мне заплатили целых 200 евро за единственную фразу, произнесенную на пресс-конференции: «Извините, я ничего не знаю про этот театр».

— У внезапно свалившейся славы есть свои положительные стороны?

— Появилась, может быть, обманчивая уверенность, что ты сделал что-то существенное. Я боюсь себя в чем-то превозносить (вот какой я, блин, сверхъестественный!), потому что понимаю, что вокруг был звездный состав, и я знаю всех, кого надо благодарить за эту роль. Если для кого-то имеет значение, что я снялся с такими людьми, как Рената Литвинова, Михаил Пореченков или Дмитрий Дюжев, то для меня это ничего не меняет. Правда. Я туда попал, поработал и до премьеры забыл об этом. Ни с кем не общался на эту тему.

— Роли героев-любовников меняют самооценку?

— Мне было просто приятно, что я — герой-любовник. Такой нелепый типаж. Далекий от того героя-любовника, которого я представлял себе в детстве. Все мои роли героев-любовников — иронические. В «Декамероне» это полненький любовник-юморист, персонаж веселый. И в фильме «Мне не больно» Балабанов мог бы взять какого-нибудь «аполлона», а не меня. А взял меня — это смело, по-мужски.

— Дают ли роли героев-любовников новые приемы поведения в жизни?

— То, что я делаю в кино, я никак не ассоциирую с жизнью. Это просто игра.

— В жизни вы не играете?

— Играю, но роли в жизни гораздо менее ответственны, чем на сцене.

— А почему в фильме «Мне не больно» вы такой пухлый?

— Я прочитал про Евгения Леонова и подумал: «Может, я буду более интересен и выразителен, если пополнею?» — и стал сознательно полнеть: много пива пить и есть пельмени с майонезом. Потолстел в неравных пропорциях: остались тоненькие ножки, при этом появилось брюхо. Я понял, что никому такой не нужен, толстый я совсем необаятельный. Некрасивый жирный мальчик. В «Солдатском декамероне» я как раз такой — семидесятитрехкилограммовый. А в фильме «Мне не больно» я уже весил, наверное, килограммов шестьдесят, но рыхлость сохранилась.

— Вам самому нравится результат, который вы видите на экране?

— Я не могу оценивать кино, в котором снимался, как зритель. Вот я вижу, что на экране моему герою говорят: «Побрейся и отнеси эскизы», и вспоминаю, как мне перед этим сорок минут наклеивали щетину. А после того, как я умылся, оказалось, что что-то недоснято, и мне опять наклеивали щетину в течение сорока минут. Балабанов говорил мне: «Не тормози и не парься!». Я, наверное, правильно понял, что такое не тормозить, — то есть в любой момент быть предельно включенным. Леша — он такой, что даже не артиста снимает хорошо. Он мне еще при знакомстве сказал: «Я артистов не люблю». Я понял, о чем он говорит: о том нехорошем, что есть в артисте, — о пафосе, гоноре, которые оказываются обманом, потому что на площадке все становится ясно. И в этом плане он — нормальный мужик. Я рад факту знакомства с Балабановым. Хотя, когда в прошлом году посмотрел его «Жмурки», подумал: «Какой ужас! Как же можно?». Увидел там Алексея Панина, который говорит голосом Юрия Гальцева, и подумал: «Как же в такой ситуации должен чувствовать себя актер?». И вот сам попал в такую же ситуацию — моего героя в фильме «Мне не больно» озвучивал Женя Миронов, наверное, для придания интеллигентности.

— У вас репутация человека, который запросто может морду набить. Говорят, вас исключили из ГИТИСа за драку с преподавателем…

— Да, за три месяца до диплома — был нетрезв.

— За что дрались?

— Не буду это комментировать. Но мне очень хочется уйти от этого образа неблагополучного подростка. Мне уже двадцать девять лет.

— Вы доучиваться не собираетесь?

— Зачем мне доучиваться? У меня не сдан только экзамен по мастерству. Но я думаю, что это свинство со стороны ГИТИСа — требовать от меня этой формальности. Ведь у меня, как у актера, уже есть какое-то признание. Если бы они это учли и выдали мне диплом, я бы его с удовольствием получил и был бы всем благодарен, а так… Мне придется пережить какое-то количество ситуаций, которые мне неприятны, — с кем-то соглашаться, на что-то кивать, поддакивать, выкручиваться и считать себя обязанным…

— Ваша новая прическа — забота о новом имидже?

— Нет, это я у Николая Досталя снимался в «Завещании Ленина» (сценарий Юрия Арабова по «Колымским рассказам» Варлама Шаламова), играл зэка, должен был быть бритым налысо. Но, поскольку на голове была тюбетейка, я подумал: зачем сбривать все? И попросил гримеров оставить мне ирокез. Это тоже был для меня подарок — я узнал, какой Досталь. И Досталь, мне кажется, порадовался за меня…