Академик Владимир ЗАХАРОВ: ИСКУССТВЕННЫЙ ИНТЕЛЛЕКТ МАНДЕЛЬШТАМА НЕ ПОВТОРИТ

— Владимир Евгеньевич! Не кажется ли вам, что поэзия стала более жестокой?

— Нет, знаете ли, поэзия Велимира Хлебникова, Багрицкого, Тихонова, Луговского и других была, пожалуй, пожестче нынешней. Думаю, на отечественном Парнасе сегодня другая беда. Стремление показать, что все вокруг, любые идеалы — дерьмо, люди, их содружества — ничтожества. Эпатирующие всем этим публику стихотворцы не представляют, насколько они плагиаторски вторичны, даже третичны в своем эпатаже. Задолго до них все это уже было в «Пощечине общественному вкусу» начала прошлого века. В куда более талантливом и выразительном исполнении. Авторы нынешних стебовых словесных перевертышей и литературных экспериментов с экскрементами — лишь эпигоны Игоря Холина, самой яркой фигуры советского поэтического андеграунда, сравнившего людей в больших городах со скопищем мух, шевелящихся в дерьме деревенской уборной.

В ерничающей поэзии никто уже не переплюнет Александра Тинякова, еще в 20-е годы написавшего:

Пищи жирной, пищи вкусной

Я прошу от вас, друзья,

И любой поступок гнусный

Совершу за пищу я.

Как никто не переплюнет и классическую заумь Александра Крученых:

Дыр, бул, щил

Уберщур…

Часто цитируют Гераклита: нельзя дважды войти в одну и ту же реку. Реже вспоминают другое его высказывание: «Многие — плохи». Многие, то есть повторяющиеся и повторяющие.

Сейчас у стихослагателей признаком хорошего тона стала мизантропия. Во многом это от Бродского. Он великий поэт, но и изрядный мизантроп. Однако у него-то это получалось искренне, талантливо, неповторимо. А нынешняя всеобщая мода писать «под Бродского» — она ведь не от большого ума и таланта.

— Распространенная точка зрения: политика претит поэзии. А как быть с Некрасовым? Обнаженная социальность — и в то же время безоговорочное признание всеми, даже адептами «чистого искусства»…

— Да, Блок, Белый прямо заявляли, что вышли из Некрасова. Символисты считали его одним из своих духовных отцов. Очень ценила Некрасова Ахматова. Это потом уже из него сотворили нечто хрестоматийно-школьное, и модно стало «любить» Тютчева и Фета, а не Некрасова. Но почему одно должно мешать другому? Некрасов поэт от бога. А то, что он при этом гражданственен, социален и потому, кстати, актуален и поныне, — так что здесь плохого? Вспомните, как он начинает «Современников»:

Я книгу взял, восстав от сна,

И прочитал я в ней:

«Бывали хуже времена,

Но не было подлей».

Уверен: пройдет некоторое время, и в русской поэзии опять очень резко зазвучит социальная тема во всем ее трагизме.

— Почему в 60-е годы прошлого века поэзия собирала огромные залы и даже стадионы, а сейчас такого внимания не привлекает?

— Национальным приоритетом поэзию стали утверждать еще Ломоносов и Державин. А уж начиная с Пушкина поэты выходят в духовные вожди общества определенно. На протяжении двух веков знание поэзии, любовь или, по крайней мере, уважение к ней считались в России признаком культурного человека.

Я, например, вырос в семье, где поэзия почиталась высшей ценностью. Мать, которая сама писала приличные стихи, в молодости еще застала расцвет акмеизма, имажинизма и других «измов» Серебряного века. И поэтому в семье любимы были Блок, Белый, Есенин и даже Северянин, хотя относились к нему с некоторым юмором. Позже личные вкусы откристаллизовались и остановились на Лермонтове, Мандельштаме, Пастернаке. Но, читая новые стихи, все ждешь открытий. Ситуация Дон Жуана: чем больше познаешь, тем больше хочется.

Почему сегодня массовый интерес к поэзии падает? Раньше, может быть, ей приходилось преодолевать цензурную несвободу, напрягать духовные мускулы в противостоянии общественному лицемерию, равнению под одно. Писать стихи, не согласующиеся с господствующими догматами, отмеченные инакомыслием и инакочувствованием, было порой занятием небезопасным.

Сейчас это внутреннее самонапряжение спало. На первый план вышли мастерство, образность, тонкие нюансы духовного самостояния личности, что интересно, в общем-то, относительно узкому кругу знатоков. Разрядился протестный потенциал поэзии против уже не существующего строя. И массовый интерес к ней резко упал.

— И последний вопрос: будущее поэзии?

— Поэзия была всегда. И будет всегда. Когда-нибудь, может, искусственный интеллект создаст свою, компьютерную, нечеловеческую поэзию. Но все равно никогда живого Мандельштама он нам не повторит, тем более — нового не родит. Завтрашние великие поэты, великие стихи — это все-таки прерогатива человека и человечества.