ГЕНЕРАЛ С ЦАРЕМ В ГОЛОВЕ

Как-то раз много лет назад я сошел с автобуса на краю огромного поля с подсолнухами. Автобус укатил, а я стоял в одиночестве на обочине шоссе и видел в сотне метров от себя белый домик с синими ставнями. Я сразу понял, что это он, тот самый дом, который я искал…

Все совпадало: вид на город, поле, близкий обрыв над рекой. В четырех крошечных комнатах этого дома весной 1918 года, все пять дней штурма Екатеринодара, располагался штаб генерала Корнилова. Здесь его и убило прямым попаданием снаряда. Деникин, помощник Корнилова, отправившийся в Ледяной поход с бронхитом, в штатской одежде и прохудившихся башмаках, вот здесь принял командование Добровольческой армией.

Все это он подробно описал в своих мемуарах: и как сидел на обрыве над рекой, и как к нему принесли туда носилки с умирающим Корниловым. И вот я нашел это самое место. Ни в какую газету тогда написать об этом было нельзя. Прошу учесть, что это было начало восьмидесятых и вокруг была странная субстанция под названием Советский Союз.

Антон Иванович Деникин, на берегу Кубани принявший командование над Добровольческой армией, к этому моменту воевал уже четыре года подряд. Во время Первой мировой войны он командовал одной из лучших русских дивизий, так называемой Железной. Он прославился тем, что взял Луцк и первым въехал в него на автомобиле. Он был известен тем, что считал: когда ситуация безнадежная — надо наступать. И это его, Деникина, соратник, полковник Марков, сказал однажды знаменитую фразу: «Так трудно — что даже весело!».

В конце 1917 года, бежав из тюрьмы в Быхове, где он содержался вместе с другими участниками корниловского путча, Деникин в одежде польского помещика и с фальшивым паспортом ехал в переполненных поездах на Дон. В этих поездах купе, в котором меньше десяти человек, считалось полупустым. В кармане у него — револьвер. Тут, среди галдящих, орущих, лузгающих семечки, пьющих чай и водку солдат он что-то понял о революции, ненависти, народе. Это был тот народ, на который молились русские народовольцы, тот народ, у которого призывал учиться мудрости Лев Толстой. Другой генерал, Лукомский, тоже пробиравшийся на Дон, вспомнил в своих мемуарах интеллигентного человека в очках, который стоял в коридоре вагона и кричал издевавшимся над ним солдатам: «Ненавижу! Ненавижу! А как я вас любил когда-то!».

Вмимолетных сценках, раскиданных по различным мемуарам, как огонек на ветру возникает на мгновение образ маленькой армии добровольцев, носивших красно-сине-белые шевроны на рукавах. Вот цепь лежит в холодной липкой грязи под огнем пулеметов и не имеет сил встать. Встает один из офицеров, князь Чичуа, расхаживает вдоль цепи, упрашивает: «Господа, прошу вас, вставайте! Ну вставайте же, господа! Пойдемте!». Измазанные в грязи, промокшие, измученные беспрерывными переходами люди поднимаются по одному…

Вот полковник Неженцев, любимец Корнилова, который будет убит за день до него, взбирается на холм и собирает на себя всю ружейную стрельбу красных отрядов, но не уходит: оттуда ему лучше видна местность. Вот полковник Тимковский, раненный еще на фронте Первой мировой войны, человек с поврежденным позвоночником, шагает в атаку, как на прогулку, опираясь на палку, покуривая трубку. И вот генерал Казаневич, которого Деникин характеризует как «непревзойденный таран», ведет в атаку своих людей, не обращая внимания на то, что у него прострелены руки.

Таких эпизодов можно найти еще десятки. В них белые офицеры предстают как герои, жертвующие собой во имя будущей России. Однако у красных героев не меньше, и они тоже готовы на самопожертвование. В тот момент, когда добровольцы штурмуют Екатеринодар, красный командир фельдшер Сорокин в надетой набекрень фуражке, в зеленом френче и синих генеральских брюках с лампасами под пулями добровольцев пляшет перед окопами «Яблочко», воодушевляя своих бойцов.

В одном из своих выступлений в 1918 году Деникин сказал: «Революция безнадежно провалилась. Теперь возможны только два явления: эволюция или контрреволюция». Он недооценил глубину революции. Как политический философ и как медиум, умеющий воспламенять энергию масс, он уступал Ленину и Троцкому на десять порядков.

Деникин был слишком честным, слишком порядочным человеком, который не смог переступить через свою честность: всю войну он упорно отстаивал позицию «непредрешения». Он считал, что воюет не за какое-либо устройство России, а за право России после войны самой определить, какое в ней будет устройство. Эта идея явно проигрывала вдохновенной, как бред, большевистской идее немедленного построения царства справедливости на земле.

Деникин был слишком кадровый военный и слишком генерал, чтобы понять, что он участвует в войне нового типа. Это была первая в двадцатом веке идеологическая война, в которой пропаганда значила не меньше бронепоездов, а идеология не меньше пулеметов. Солидному, грузному генералу с прямоугольной фигурой, носившему шинель и папаху и любившему читать Салтыкова-Щедрина, были не свойственны ни демоническая страсть революционера, ни безбрежный азарт авантюриста. Сам стиль его письма — ровный, последовательный, правильный — говорит о том, как глубоко этот человек принадлежал к девятнадцатому веку и классической русской культуре. И это его ограничивало.

Любой человек, изучающий историю Гражданской войны с желанием понять, кто прав, а кто виноват, очень быстро теряет это желание. Тут нет правых и виноватых, а есть только пострадавшие. От обилия трупов, раскиданных по страницам воспоминаний, читателя тошнит. В конце концов, видишь перед собой только трупы, трупы, трупы…

Идеальные картинки героев этой войны меркнут, стушевываются. Полковник Неженцев после боя скачет верхом и зовет офицеров к пленным: «Господа, желающие на расправу!». Пленных расстреливают в упор, рубят шашками, раненым в госпиталях штыками выкалывают глаза.

Сначала еще пытаешься понять, кто кого и за что расстреливает, но очень быстро всякие аргументы теряют всякий смысл. Уже не помнишь, повесили черноусого станичника красные или белые, но зато помнишь мелькнувшее в чьих-то воспоминаниях его бледное лицо и большой интерес расстрельщика к его сапогам. И запоминается мальчик восемнадцати лет, приговоренный к расстрелу каким-то станичным комитетом, — ночью, запертый в кутузке, мальчик спокойно спит, лежа на полу, а утром встает и говорит: «Я смерти не боюсь, только умирать мне как-то грустно…».

«Московская директива» Деникина, изданная летом 1919 года, ближайшей целью белой армии объявляла Москву. Третий пункт директивы прямо гласил: «Генералу Май-Маевскому наступать на Москву в направлении Курск, Орел, Тула». Опытный генерал Деникин, последней должностью которого в старой армии была должность командующего фронтом, в этот момент по какой-то странной причине не знал, что Май-Маевский перевел свои части на самообеспечение и они обросли обозами ужасных размеров; только один из полков держал под свое имущество шестьдесят железнодорожных вагонов. Решительно двигаться вперед эта облепленная барахлом армия не могла. Он не знал и того, что генерал Май-Маевский — толстый человек с шарообразной фигурой и сердитым лицом — страдал от запойного пьянства. В ожесточенной борьбе десятков тысяч людей странное незнание Деникина об обозах и запойное пьянство Май-Маевского стали теми камешками, которые опрокинули чашу весов…

Но все еще можно было поправить и решить в июне 1919-го, когда Вооруженные силы Юга России вели свое главное наступление. Так, во всяком случае, кажется историку, который взвешивает факторы, как гирьки. Может быть, хватило бы одного неожиданного решения, принятого после бессонной ночи, может быть, достаточно было рискнуть в тот момент, когда до Москвы оставалось двести верст. Но Деникин не был модернистом, как барон Врангель, который вполне мог сказать своему адъютанту: «А не дернуть ли мне сейчас на фронт на аэроплане?». Деникин на аэроплане, как Врангель, не летал и на бронепоезде, как Троцкий, по фронтам не носился. Этот опытный, искушенный военачальник, окончивший Академию генштаба, не сумел понять то, что понял не имевший никакого военного образования Троцкий: в маневренной войне на огромных пространствах все зависит от кавалерии.

В решающие моменты войны Троцкий, которого Деникин, кстати, упорно называл Бронштейном, словно стараясь уязвить его еврейским происхождением, свел кавалерию в гигантские массы, получившие название 1-й и 2-й Конных армий. Конные армады устремлялись в прорыв, сметая все на своем пути. Барон Врангель дважды, в июне (когда все еще можно было выиграть) и в ноябре (когда уже все было проиграно), предлагал Деникину тоже свести конные корпуса в конную армию, но Деникину такая идея казалась чересчур необычной, и он ее отверг.

Генерал Деникин покидал Россию в марте 1920 года на английском миноносце, пришедшем в Феодосию. Деникин в это время жил в номере отеля «Астория». Его последние шаги по русской земле описаны очевидцем — в коротком описании этой сцены нельзя убавить ни слова. «22 марта в семь часов вечера бывший Верховный правитель и главнокомандующий, одетый в матерчатый английский плащ, вышел из своего номера. В конце коридора толпилась группа штабных офицеров. Тут же стояли молча дежурный офицер есаул М. и проф. Бернацкий. Не замечая их, не замечая как будто никого, генерал Деникин, сделав наискось по коридору несколько шагов, подошел к «быховцу» полковнику А. и крепко его обнял.

Офицеры бросились в опустевший номер; каждый торопился захватить себе на память что-либо из оставшихся на столе письменных принадлежностей.

«Астория» поразительно напоминала в эту минуту дом, из которого только что вынесли покойника».