ВЕДУЩИЙ К ВЫЗДОРОВЛЕНИЮ

У всех героев этой программы проблемы: кто-то не может бросить курить, кто-то полнеет, кто-то вечно всюду опаздывает. С каждым из них работает доктор. Вот он на экране — молодой человек «конфетной внешности», с голосом каким-то неприятно проповедническим. Еще один Кашпировский — Чумак — Нагиев… Сейчас выскажет нам пару сентенций, заговорит все родинки, вынесет все приговоры…

И сколько же всего такого уже было на телевидении! По форме — доброго, по сути — пошло-циничного. Уйдем от этого доктора «гулять пультом»? Новый круг поканального поиска — негде приткнуться — и вот он снова, этот доктор, да? И что такое: как-то он непривычно для телеведущего по-человечески глядит, да и голос вообще-то приятный, а герои — ну просто гениальные актеры, так сыграть неловкость, стыд, чувство вины просто нельзя! Послушаем? Женщина говорит о диагнозе своего ребенка: умственная отсталость. Она будто оправдывается, что родила, что растит такого ребенка, что живут они, смеют жить…

И ведущий встает перед ней. Тот самый «конфетный мальчик» — он перед ней встает для того, чтобы принести извинения за то общество, в котором живет она, в котором все мы живем. Которое может внушить человеку вот такие чувства. Он, как и его героиня, будто тоже не играет — так сыграть нельзя, на такой ноте искренности обычные телеведущие вряд ли когда-либо говорили.

Они, оказывается, и не играют.

В телепрограмме доктора Андрея Курпатова участвуют только реальные люди. Вот, к примеру, еще одна женщина, она пережила неожиданную, скоропостижную смерть молодого супруга. Он умер от тромба, и ей все время кажется, что и она умрет от тромба. И так же скоропостижно и неожиданно. Достаточно взглянуть на эту женщину, чтобы сразу поверить: она действительно живет внутри страха и паники, она сама просто сгусток страха, паники и боли…

Ведущий, немного с ней поговорив (она отвечает на вопросы, но глаза на мокром месте), берет две чашки, показывает их и разбивает одну вдребезги. Женщина резко вздрагивает и вся сжимается. Ощущение, что ее, балансирующую на канате, отцепили от тонкого основания и вместе с ней подпрыгнули. Непонятно, как они приземлятся, знает ли вообще тот, кто отцепил, что он делает?

Он знает, он рассуждает вслух совершенно спокойно: а что случилось с чашкой? Она разбилась, умерла, но вторая цела, жива, никто не знает, когда и отчего ее не станет, но точно не оттого, что ее разобьет доктор. Потому что вот она, эта чашка, вручена героине программы…

Я смотрю третью, пятую, десятую программу несколько дней подряд — все герои преображаются прямо на глазах. Что-то такое неуловимое в них меняется к концу передачи — в жестах, в мимике. Плечи у них, что ли, расправляются, спины выпрямляются, в глазах ли, до того потушенных, блеск? В общем, «Нет проблем с доктором Курпатовым». Кстати, доктору название программы категорически не нравится.

— К счастью, этого названия больше не будет, — говорит мне Курпатов, — огромное количество людей считает, что все то, что они видят на телеэкране в моей программе, мной и сделано: от начала и до конца, от декораций и до названия. Но я мог контролировать только то, что происходит в студии в моем общении с героями.

— Вы говорите об этом в прошедшем времени. Что-то изменилось?

— Да, мы расстались с прежним продюсером, я теперь сам руковожу программой и очень надеюсь, что все будет сделано правильно именно с моей, психотерапевтической точки зрения.

— Андрей, телезрители видят вас каждый день и совершенно ничего о вас не знают.

— Я из Санкт-Петербурга, бабушки и дедушки — блокадники. Я окончил Нахимовское училище, позже морской факультет Военно-медицинской академии. Я всегда хотел быть врачом и слабо себе представлял, что врачи могут быть невоенными, потому что, когда я болел, меня всегда лечили они. О том, что существует гражданское здравоохранение, я узнал значительно позже: один мой дед — генерал медицинской службы, другой был известным военным гастроэнтерологом, отец — врач-психиатр, тоже военный.

— Но вы, как я понимаю, не стали военным врачом?

— Я работал какое-то время по специальности, но пришлось демобилизоваться из-за тяжелой болезни. Работал в кризисном отделении Санкт-Петербургской клиники неврозов имени Павлова.

— Это уже после болезни?

— Во время болезни. Бывает такое крайне редко, когда обычный вирус гриппа поражает нервную систему. Это был именно мой случай — периферический паралич, с которым я сражался два года. Я был полностью обездвижен, но особенность этого диагноза заключается в том, что, в отличие от тела, мозг не поражается. Я к моменту болезни уже был психотерапевтом, и моя больничная койка превратилась в рабочее место. Ко мне приходили пациенты.

— Знали ли вы тогда наверняка о том, что подниметесь, будете ходить?

— Я как врач понимал, что исход такого заболевания может быть разным. Если человек быстро не умер, то дальше идет длительный процесс восстановления, разной степени сложности. Мне сначала говорили, что я умру, потом — что никогда не смогу ходить. Но я постепенно начинал ходить, на костылях сначала, затем с палочкой, а теперь у меня несколько оригинальная походка — это единственное, что напоминает о болезни.

— Вас спасла профессия?

— Нет, я не думаю, что психотерапия спасла мне жизнь, болезнь протекает по своим правилам, другое дело, что она производит разной степени эффект на человека. Поскольку болезнь редкая, завелась такая традиция в Клинике нервных болезней: выздоровевший приходит на следующий год к тому, кто только что оказался обездвиженным. Когда я лежал, ко мне пришел высокий, румяный молодой человек, он еще не мог к этому моменту наступать на пятки, то есть еще не полностью восстановился, но уже передвигался самостоятельно. Он сел ко мне на кровать, в глазах тревога, сострадание, и как начал заклинать: «Только не думай, только не думай…». Дело в том, что немало молодых людей, оказавшись в такой ситуации, предпринимают попытку суицида. Я стал в итоге его психотерапевтом, я всегда считал, что болезнь — это просто физическое недомогание, которое надо преодолевать, здесь не на кого жаловаться.

— Вы очень молодо выглядите, а ваша профессия, как ни одна другая, наверное, нуждается в жизненном опыте. Я потому вас так подробно расспрашиваю о периоде вашего личного кризиса, что такие испытания умножают физический возраст, год как бы идет за несколько лет. Ситуация, в которой были вы, может быть, повлекла за собой какие-то предательства, опыт страданий и преодоления. Или не так?

— Мне требовались переливание крови, замена плазмы. Чтобы смыть вирус, мне восемь раз меняли кровь. И я прекрасно помню, как я лежал в реанимации и ко мне тайно пробрались мои товарищи из моего взвода, а я знал, что около 50 человек уже сдали кровь в первые четыре часа, после того как было объявлено, что есть такая необходимость. Я знаю, что люди способны на замечательные, великолепные поступки, меня никто не предавал.

Испытания?.. Ну, 28 дней в реанимации знаний о том, что есть страдание, конечно, прибавляют, но было бы неправильно, если бы психотерапевт в работе пользовался своим опытом. Есть общие механизмы работы нашей психической системы. Я должен быть специалистом в понимании того, как эти законы работают у разных людей.

— Вы, насколько мне известно, написали около ста научных статей, пособий и монографий. В то же время вы автор более двух десятков книг по популярной психологии, ведущий телепередачи. Как это все сочетается?

— График у меня такой, что не пожелаю никому. Очень ценю время, проведенное в семье с моей любимой женой и полуторагодовалой дочкой. Живу между Питером и Москвой, там моя клиника, я открыл ее в прошлом году, там семья. Здесь — съемки.

Мои пациенты нуждались в пособии, где были бы сведены в одно все те упражнения, которые я с ними разрабатывал. Так появилась первая моя книга по популярной психологии, она называется «Счастлив по собственному желанию».

После клиники неврозов я возглавил Санкт-Петербургский городской психотерапевтический центр и как руководитель начал проводить исследования.

Пришел к выводу, что подавляющее большинство людей не отягощены знаниями о самих себе. Я считаю своим долгом рассказать то, что людям нужно знать, чтобы просто жить в этом обществе и быть полноценными его представителями: не крутиться под влиянием каких-то внешних сил, вести более осмысленную жизнь. Это во-первых.

А во-вторых, если я с экрана ТВ рассказываю о той психологии, которая имеет научную основу, я тем самым помогаю коллегам, которые хотят работать профессионально в научной, а не в доморощенной парадигме.

Я этот проект пробивал целых два года на разных телеканалах. Начинал с ТНТ, сняли «пилот», но я не смог согласиться с какими-то вещами, которые просто явно противоречили моему профессиональному пониманию, какой должна быть передача. Я понимал, что нужна интересная форма. Но за ней предполагал содержательный и настоящий, а не выдуманный разговор. Программа понравилась и была в итоге принята только на телеканале «Домашний».

— Как происходят ваши встречи с героями программы?

— После того как человек позвонил на программу, у него выясняют, готов ли он к тому, что его покажут по телевидению. Звонков море, но совсем немного в стране людей, которые реально готовы перед телекамерой открыто говорить о своих психологических проблемах. Есть важное условие — присутствие тех лиц, о которых идет речь. Потому что, если у человека проблемы с ребенком или с супругом, надо с ними и приходить, я иначе не смогу помочь — это семейная терапия. После того как условия приняты, с человеком беседует психолог, который работает со мной на программе. Он подробно выясняет ситуацию и рассказывает ее мне. Если я понимаю, что мы можем справиться в отведенное время, или по крайней мере вижу способ решения проблемы, с которой обратился человек, — он в эфире, никакого специального отбора у нас нет.