СОСЕД И НЕМЦЫ

Раньше я, живя в городе и будучи абсолютно городским жителем, писал рассказы и пьесы о деревенской жизни, пытаясь исконно-посконно русское защищать. Однажды я написал строчку «Она загнала корову…» и не мог вспомнить, как называется это: «стойло», или «стайка», или «загон». Я тогда засмеялся и с тех пор прекратил писать рассказы и пьесы про деревенскую жизнь: пиши про то, что знаешь, а не про то, что выдумал.

Давно не писал про деревенскую жизнь, но сегодня попробую.

Второй день отпуска, я на даче. Приходит сосед Мишка. Пьяный. Просит денег на бутылку. Сидит рассказывает:

— Отец у меня работал на молокозаводе. Вон колодец, Владимирыч (он меня так называет, так меня никто на свете не звал и не зовет), ты из него воду берешь, это колодец молокозавода был. Тут пятистенок стоял, завод был. Сейчас изничтожили его. Сюда молоко привозили с дойки, потом обрабатывали, во фляги — и в город. Давно нету молокозавода. Потом отец работал обходчиком в Марамзине, на станции. Его прижало между вагонами, ребра поломало, он горбатый стал, еле ходил. Выздоровел, пошел работать на аэродром ДОСААФа, тут у нас рядом, через поле. Работал сторожем. Ему почти 70 лет было. Бутылочку взял, шел с велосипедом к аэродрому через поле, выпивал. Бросил велосипед, устал, пришел на аэродром, лег спать — и умер. Начальник аэродрома давай велосипед искать, АН-24 поднял в воздух, увидел его сверху — велосипед забрали. Как раз 1 сентября похороны отца были. В 93-м это было. А жена у меня, Танька, у Хозяина. Давно уже ушла, сначала сидела за воровство, а потом — не знаю, где она, не спрашиваю, не езжу. Пропала, ушла, дочку мне оставила. Как воровала: соседи простыни сушить вешают, она идет, снимает, продает — и на бутылку. Дочка со мной, ей уж 27 лет…

Вот так он говорит и говорит — длинные, страшные и странные истории жизни, жизней.

Мишка пьет каждый день. Но дом у него обихоженный, красивый, во дворе чисто, в огороде полный порядок. Скотину не держит, но к осени хочет взять напополам с соседями теленка, выкормить его и в декабре зарезать. На какие деньги Мишка пьет — неизвестно. Ворует, поди. Дачников и дач вон сколько. Но не пойман — не вор.

Это Мишка сказал мне однажды: «Дом оставлять нельзя. Он сразу носом в землю — клюк!». Эти слова я вставил в пьесу «Уйди-уйди», и их с большой сцены говорил великий артист Валентин Гафт. На репетициях я не говорил Гафту, что это Мишкины слова. Гафт не знает и никогда не узнает Мишки.

Когда однажды ко мне на дачу приезжали немцы, я повел их в гости к Мишке — показать, как живут простые русские люди. Немка вышла из Мишкиного дома с вытаращенными глазами и тихо сказала, быстро уходя от дома, как от кошмара: «А у нас еще некоторые люди жалуются, что плохо живут…».

Мишка взял у меня 50 рублей и пошел «веселыми ногами» в лавку. Денег он мне не возвращает, считая это «экспроприацией у экспроприаторов».

Я смотрел в окно на него и (как тот поэт из стихов «Недержание» Саши Черного, у которого умерла жена, и он явился домой с похорон «весь охвачен новым впечатленьем, и спеша родил стихотворенье: «У поэта умерла жена…») думал что-то такое.

Думал вот что. Слова Набокова вспоминал: «Благословенна земля эта, Россия, где господствует прекраснейший из всех законов Природы — выживание слабейших».

А ведь и правда. Не сильный, а слабый выживает. Почему Мишки выживают, почему они от скотской жизни не загибаются — непонятно. И хорошо это или плохо — не знаю. Но таких, как Мишка этот, — миллион по всей России. Нет, больше.