ПОДВЕРГНУТЫЙ АБСТРАКЦИИ

Художник Жутовский — тот самый «абстракцист», с которым разговаривал Никита Хрущев на легендарной манежной выставке «30 лет МОСХа» в 1962 году. Необычайно сильное впечатление на лидера советского государства произвел автопортрет Бориса. «Кого изобразил художник? Урода!» — постановил глава государства. «Как же так, человек закончил советскую среднюю школу, институт, на него затрачены народные деньги, он ест народный хлеб. А чем он отплачивает народу, рабочим и крестьянам за те средства, которые они затратили на его образование, — вот таким автопортретом, этой мерзостью и жутью? Противно смотреть на такую грязную мазню…» — цитировали потом искусствоведы в штатском фрагменты доклада главы государства.

После этого скандала работы Жутовского запретили выставлять в СССР и вывозить за его пределы. В те годы многие художники, отвергнутые официозом, бунтовали на кухнях и в подвалах. «Квартирная выставка? Скотское поведение жаждущих людей», — отзывается он сейчас о романтических буднях неофициального искусства. «Культурный ландшафт всегда параллелен происходящему в стране, при катаклизмах начинается истерика. В случае с бульдозерной выставкой сейчас непонятно: это политическая ситуация или художественная?». Запрещенному Жутовскому квартир и подвалов было мало: у него оставалась свобода, ограниченная географией родины. Он — бродяга.

«На счастье, это все-таки одна шестая часть суши, это не Андорра, поэтому бродить по этой стране было большим счастьем. И я ее исходил, как следует: от эстонских островов до Камчатки и от острова Виктория до Кушки».

Мастер спорта по альпинизму, излазивший все семитысячники страны, Жутовский «ушиблен природой». «Мог бы всю жизнь посвятить одной теме: ледниковым валунам на острове Хийума или реке Уде в Саянах. Ацтекской глиняной скульптурке первого века нашей эры или гильзе с площади польского Гданьска страшного 80-го года ХХ века».

После автомобильной аварии он преодолевает рельеф на байдарках. На вопрос о том, есть ли у него своя гора, Борис Иосифович отвечает: «У меня нет вершин, у меня есть пространство». «Самая ошеломительная по красоте гора не так уж высока: это Саяны». В прошлом году он ездил в Себеж, 600 км от Москвы (там родина Зиновия Гердта и будет памятник). Люпины, иван-чай, сурепка. «Чистый лист, планшет, цветная пастель — и пошел кочегарить». От равнины получаются похожие на компьютерный дизайн вещи — с разматывающимся рулоном дороги. От гор идет техника энкаустика — процарапывание сквозь слои краски, раскопка смысла, как проникновение в недра земли.

Его не интересует посредственность — среднестатистический уровень над уровнем моря не есть предмет искусства. Искусству интересны исключения — хребты и Марианская впадина. Рисунок почвы и облаков никогда не повторяется. Распыление лаком и растекание краски дает орнамент нерукотворный. «Уметь было одной из важных амбиций моего поколения. Уметь же, как в природе, — несбывно». И показывает срез аммонита, где известняк раковины за миллионы лет стал кружевом.

Тектонические пласты и складки кожи Жутовскому одинаково интересны как ландшафт человеческого пребывания. Равнина кажется плоской, когда сплавляешься весной по реке. Но вот увидел, как трава взошла на склоне, — и весь рельеф почвы стал очевиден, и замечаешь вдруг, что это подернутая пушком форма женского тела. И засушенная стерлядь, подобранная на пляже, рифмуется с цветной тряпкой и просится в раму. Художник зрителю ничем не может помочь: «Я просто нахожу технику, которая дает возможность остановить явления природы — извержение вулкана или водопад. Я соглядатай. Сочувствующий. Сопребыватель».

Считается, что для пианиста — слух, то для художника — глаз. А вот Жутовский верит только тому, к чему можно прикоснуться руками. В конце шестидесятых он придумал рисовать на ощупь, с закрытыми глазами. Серии «слепых рисунков» он стеснялся — пока вдруг совсем недавно не прочел в книге академика Раушенбаха, в его исследованиях о древнерусском искусстве, размышление о «вреде» глаза как лишней составляющей или, точнее, «корректирующей» и созидательной конструкции «голова — рука». Тактильный способ познания внешнего мира Жутовский выбрал на ощупь.

Его женские фигуры — всегда вертикали, цветные и прорывающиеся сквозь темноту многослойного фона. Он называет их «мои потаскушки» — красных, зеленых, извивающихся, раскрывающихся навстречу телом. Обсуждая с Шендеровичем приятную во всех отношениях общую знакомую, в радиоэфире подытожил: «В ней есть линия». «Ты рисуешь только тех, в ком есть линия», — подтвердил Шендерович. «Линия есть у всех», — заметил он.

С женской натурой ему вообще приходится тяжело — женщины не хотят быть профилем современности, они хотят быть красивыми. Однажды он нарисовал Маргариту Иосифовну Алигер. «Очень хороший портрет, только вы его никому не показывайте», — попросила она.

Одно из глубочайших его убеждений: человек должен оставить свидетельства своего времени. Из этого убеждения Жутовский сделал триста с лишним портретов современников. Ландшафт поколения местами увековечен в графите — многие портреты нарисованы карандашом. Заголовок «Последние люди империи» подарил Фазиль Искандер. Там люди далеко не последние, почти все знаменитые: Булат Окуджава, Лев Разгон, Борис Слуцкий, Виктор Шкловский, Натан Эйдельман, Микаэл Таривердиев, Никита Хрущев, Андрей Сахаров… «В этом ряду есть и жертвы, и таланты, и слуги, и убийцы». Объединяет их всех одно — их всех «трогал» своими глазами Жутовский. «Я выбираю только тех людей, которые мне интересны не по социальной значимости, а по морде лица».

Одно время искал в натурщики «приличного бандита» — не нашел. «По карандашно-скульптурным пейзажам портретируемых лиц — по этим оврагам и овражкам, склонам и ущельицам, холмам и плоскогорьям — интересно петлять наблюдающему глазу». Это не анонимный взгляд неизвестно кого, рисовальщик тут посередине — на пике карандаша. «Реализм — это не направление, а сама природа искусства, сторожевой пес, который не дает уклониться от следа», — пишут про охотника Жутовского, которого все портретируемые зовут Бобой.

Рельеф сегодняшней Москвы, на который принято жаловаться, москвича в седьмом поколении Бобу вполне устраивает. Он живет уже 68 лет с одним паркетом. «Все города разрастаются и меняются. Каждый с годами и веками заполняется содержанием и качеством, и склоки людей с окружающим пространством — от неудовлетворенности личным наполнением». Жутовский в таких склоках не участвует. Если Жутовскому надоедает ходить по паркету, он выходит в родные улицы. Идет, например, в гости к фотографу Росту, и они вместе гуляют по Чистым прудам. Загнать Жутовского в рамки удалось только художнику Росту, и не потому, что это фотопортрет. Пока Боба ускользал из кадра, попался в закадровом тексте Роста. Там про неуловимого точно написано: что ему внутри себя свободно, а вне себя тесно.

«С каждым днем понятней, в каком уродстве мы прожили. Это уродство становится все опасней для оставшихся, потому что они ищут виноватых в уходящих… Наивно думать о прогрессе. Если бы он существовал, земля и люди не умирали бы от сожительства раньше положенного времени».

О творческом методе рассказывает: «По рецензиям и письмам Бунина очевидно, что он тепло относился к Алексею Толстому, известной дряни и приблуде власти. Ну не мог я понять почтительного отношения Бунина! Оказалось: Алексей Николаевич Толстой обладал роскошным свойством — каждый день независимо от предшествующей пьянки повязывал башку мокрым полотенцем, и десять страниц текста — вынь да положь! Бунин же страдал в ожидании самого себя — месяцами. И завидовал этой работоспособности машинной».

Вот между этими двумя крайностями он и ведет себя. «Трагедия в том, что пальцам нельзя останавливаться, им надо продираться через косноязычие молчания, через истерику умения. Не выходит — отпилить телефонные звонки и не заниматься жизнеобеспечением. Если что-то в тебе возникло, то подлость — это не использовать, из воздушного шарика уйдет объем. Наперекор всему надо находить время побыть с самим собой».

Человек у него вырастает из рельефа, время вытекает из художника и падает в него обратно. Когда Хрущев умер, Эрнст Неизвестный и Борис Жутовский сделали ему надгробие из гранита. Гонораром для Жутовского стала бабочка из коллекции Сергея Никитича.

Первый рисунок, сделанный в больнице после автомобильной аварии разбитой вдребезги левой рукой, — его автопортрет. Когда со дня второго рождения и гибели жены Люси прошло десять лет, повторил в дереве: «Свидетельство важнее придумок, как посмертная маска ценнее изваяний». А еще девять лет спустя из бронзы отлил свою левую руку, которой сделал все рельефы своей жизни. И буквы писал бы левой, если бы в школе не переучили.

Сейчас по субботам на своей персональной выставке в галерее Татьяны Романовой, стоя перед грандиозным произведением «Как один день», Жутовский рассказывает о своей маме и одесском интернате для детей, о Брусиловском и Губермане, о том, как искупал слона в Непале (мечта детства), и Эвересте, который облетел за час за 99 долларов. Он стоит, как ученик у контурной карты, которую всю жизнь творил — обеими руками. Не знаю, можно ли определить эпическое произведение словами «ассамбляж» или «контррельеф», выводящими трехмерность из плоскости. Ярлыки жанра применительны к статичным явлениям, а тут в каждой ячейке что-то прорастает.

В клетке 1999 года — кап и железки из лагеря «Северный» Чукотки. В этом году умер Лев Разгон, оставшийся живым после семнадцати лет лагерей. Долгие годы печатавший свои рассказы в одном экземпляре: «Два — это уже распространение, другая статья УК».

В 1992-м Жутовскому исполнилось шестьдесят: юбилейный рисунок — синичка, сухой мышонок и дохлый комарик на рукописном фоне. Однажды сидел художник на подмосковной творческой дачке, рисовал взахлеб, а еще написал молитву пожилого человека. «Сохрани мой ум свободным от бесконечного изложения деталей» — это оттуда. Там, на даче, в него влюбилась кошка — маленькая, красивая, обманывала запертые двери и поджидала на кровати с подарками. Какие могла поймать.

В 1987-м исполнилась давняя мечта. Чтобы увидеть поразившие его океан с черным песком и жерло Авачинской сопки, надо взяться за женский сосок, приподнять грудь и открыть крышку над картинкой. Камчатка ведь женского рода.

Галерея «Романов», ул. Долгоруковская, д. 29, п. 9, тел. 972-06-29.