КУРЫ В МУЗЕЕ

Писатель рисующий — случай, несомненно, более сложный, чем пишущий художник. Литераторов, замеченных в нецелевом использовании пера и бумаги, в отечественной истории предостаточно — Жуковский и Лермонтов черкали на полях, Маяковский и Крученых переводили поэзию в знак, творят видеомы Пригов и Вознесенский, увлеченными художницами вдруг оказываются Нина Горланова, Валерия Нарбикова, Людмила Петрушевская… Но как ни зайдет речь о высоком искусстве современников, обязательно вспомнят прозу.

Хорошо, если человек увлекается плетением макраме из макарон в свободное от основной деятельности и широкого зрителя время. Или как в случае с гоголевским героем Бахромкиным: когда статский советник, выйдя на покой, с утра стал художником и пожалел о бесцельно прожитой жизни, после — вдохновившись и утомившись — покушал рябчиков, поразмыслил о скудном хлебе творца и успокоился. Но если рок-кумир кручинится в интервью — мол, надоела публичность, уеду в деревню акварельки писать, — понятно, что угрожает. Потому что и в хит-парады вернется, и акварельки привезет, а общественность будет цокать языком и сравнивать кошечек Андрея Макаревича с японской гравюрой.

Случай с живописной выставкой Владимира Войновича в галерее «Дом Нащокина» не сенсация: прозаик давно замечен как человек всесторонне одаренный, были выставки за границей и в Русском музее. На вернисаже, затмившем по количеству знаменитостей любой светский раут, сразу становилось ясно: художник с именем.

Среди натюрмортов, портретов и юмора вроде куриного стриптиза или «Ленина, излагающего запорожцам план ГОЭРЛО» на выставке много текста — от друзей, поклонников и самого автора.

Начинал он с того, что в зрелом возрасте купил краски, чтобы высветлить фон на натюрморте с Измайловского рынка: не мог видеть в спальне картину, подаренную на именины супруге. Но краски остались — и сегодня Войнович, автор более 500 работ, оставил позади Вермеера Дельфтского, у которого и 40 еле наберется.

Родные призвали психотерапевта — пообщавшись с пациентом, доктор приобрел несколько картин. У Войновича пошли периоды, причем не розовый и голубой, а «цветочный, куриный, спортивный…» Куриная серия вообще получилась социальной, навеянной «протестом против одной из частных несправедливостей мира: художники изображают гордых лебедей и грозных стервятников, но не птицу, жертвующую жизнью». Поэтому верхом на белой курице писатель возвращается из эмиграции, а рядом в лирическом посвящении Окуджаве захолустный немецкий Штондорф аукается Шатурторфом — где цыплята пасутся. По соседству — «Хороший Ленин» (кормит с рук цыплят) и «Плохой Сталин» (душит птенцов). Тут же, кстати, можно прочитать о прерванном пути художника, который начинал юношей, в училище, с беглых зарисовок в «Блокноте агитатора», но мастер производственного обучения блокнот отобрал со словами, что вождей в СССР можно рисовать только специально обученным людям по специальному разрешению.

Из кумиров неполитических изображен Леонардо да Винчи — только художник начал писать Леонардо, а вышел Лев Толстой. Под впечатлением от портрета посетительница выставки однажды написала: «Теперь я поняла, что это самый настоящий графоман».

На картинах Войновича встречаются соавторы — то Пушкин с Гоголем на клавиатуре топчутся, то на троих пульку расписывают, а Павел Нащокин (чьего имени галерея, где выставка) тоже, значит, с ними, только вышел на минутку. Он же хозяин особняка, а у них междусобойчик. Если Войновичу вдруг надоест рисовать, также встанет и уйдет танцевать. С Майей Плисецкой. Художник сам так говорит — тем более уже пробовал, правда, вальс и в комнате!

Кроме соблазнов, разрывающих творческого человека между разными видами искусства, бывают и безвыходные ситуации. Войнович из них уезжает. Однажды, будучи в гостях на даче у художника Любарова, сделал портрет хозяина (сходство ввело в заблуждение соседского алкоголика дядю Колю, который вроде бы узнал знаменитость, но поверил, что просто художник приехал), нарисовал местные пейзажи и всех окрестных кур — и уехал: белила кончились.

«Когда нечем взять — берет талантом», — убежден другой коллега Бенедикт Сарнов. «Лучше это делать для души и никому не показывать», — пишет в книге отзывов студентка Суриковки. «Душа автора шире и глубже», — возражают ниже поклонники, предпочитающие Воротниковский переулок райским кущам Шагала и Пушкинскому музею с панорамой «Россия — Италия».

На самом деле понятно, почему Владимир Николаевич не может успокоиться — что перед холстом, что над клавиатурой. Под одним произведением, где изображен лучистый, на всю картину, фонарь, откровенно написано: «Ищу человека». И если наскрести собирательный образ этого героя оптимистической комедии — вылитый будет Иван Чонкин.

P.S. Выставка работает до 10 мая по адресу: Воротниковский пер., 12.