ЛИБЕРАЛЫ И ОБИРАЛЫ

Как вам такая цитатка? «Главная причина слабости либеральной партии заключалась в отсутствии корней в народе. Невозможность опираться на народ отдавала ее в распоряжение правительства со связанными руками… Они (либералы. — Ст. Р.) хотели бы проповедать замену власти бюрократии властью имущего класса, но народ ненавидел такой же жгучей ненавистью имущий класс, как и бюрократию».

Старо, банально — но в том-то и дело. Ибо писано замечательным социологом Василием Васильевичем Берви (1829—1918, псевдоним — Флеровский), а приведено как нечуждое новому веку Давидом Самойловым — в дневнике 1971 года. Откуда и извлекаю вечно живую цитату как нынешнюю злободневность.

Что ж получается? Эпоха Александра III — брежневский застой — ельцинско-путинская «демократия»… Обречена, стало быть, либеральная идея в России?

Не то. Ее, воплощенной реально, тем паче допущенной к рычагам и кормилам (если только не вспомнить каламбур Маяковского, что «кормило» — от слова «корм»), у нас и не было никогда. Не толковать же как об истинном либерализме о реформах Гайдара, не говоря о Кудрине—Грефе, этих, как гласит замечательная реклама пельменей, «старых друзьях в новой упаковке». Эти-то — плюс непременный Зурабов — имеют право именоваться либералами с той же степенью терминологической точности, как инициатор известного письма Крутов — патриотом.

Но вот к ряду и еще одна тривиальность: нищие не устраивают революций, у них забота — не сдохнуть, ведь и Октябрьскую, по замечанию Михаила Пришвина, делали сытые матросы, защищали сытые латыши. Революция — «бунт людей, которым привили потребности, каковых они не могут удовлетворить» (Герберт Маркузе).

Покончив с набором заемных цитат, добавлю, что революция в России стала неотвратима уже в те отдаленные годы, когда — не в книгах, в реальности — появился учуянный Достоевским общественный тип: люди, страдающие не только от голода-холода, но от сознания, что холод и голод унизительны. Прежде не то что рабу-крепостному (беспаспортному колхознику), но и обывателю-горожанину не приходило в голову мериться с барами (с партноменклатурой за ее глухими заборами). Теперь обыватель увидел, что блага жизни получает тот, кого он может счесть не избраннее себя, — например, вчерашняя мелкая сошка, свой брат, выслуживший чин. И вот в самоизлияниях героев Достоевского зазвучало не просто: «Я голоден!», но и: «Я голоден в то время, как другие сыты!». Даже: «Пусть я не голоден, но зачем он сытее меня?». «Сударыня… Я желал бы называться князем де Монбаром, а между тем я только Лебядкин…».

Уродливо, как уродлив полубезумный капитан из «Бесов»? Еще бы — а каким еще быть протесту в уродливой ситуации, ныне кривозеркально воспроизводящейся? «Зурабова — в трамвай!», «Путин, отними деньги у олигархов, а нам верни льготы!»…

Не переставая, талдычим о неисправимой российской ментальности. О счастье, испытываемом оттого, что у соседа сгорел его зажиточный, богаче нашего, дом, — о счастье, куда большем, чем мы способны испытать, выстроив собственный. Да, ужасно. Но в том-то дело, в том и беда (нелогично добавлю: в том, может быть, и робкая наша надежда), что эта мерзкая радость имеет в основе в точности то же самое, что наши лучшие качества: чувство справедливости.

Пока, увы, оборачивающееся тем, что справедливость предпочитаем закону («Как же мне вас судить теперь? Ежели по законам… — Нет, уж за что же, Серапион Мардарьич!.. Суди по душе, будь отец…» — это, понятно, уже Островский). В результате чего благодарные поселяне Шахматова скакали по клавишам блоковской «пианины», любуясь, как они, черные с белым, брызжут в стороны…

Но (но!) разве при этом сама идея справедливости, на которой взросли русская литература и русская философия, лучшее, что мы дали миру, от такого ее применения в области социальной вовсе дискредитирована? Разве — говоря все о той же «либеральной партии» — не резонно сомнение, на справедливости и основанное: отчего они, устраивая нам приватизации, дефолты и подчас даже лениво каясь в ошибках, сами не беднели вместе с нами, их глупой волей обобранными? Разве демонстрации против монетизации льгот с жалким, по сути, требованием вернуть соответственно жалкие послабления не есть всплеск — вот что главное! — не только все той же чаемой справедливости, но зачаточного либерального сознания?

То, в чем начальники обвиняют взбунтовавшихся дедушек-бабушек — в намерении вернуть распределительную систему, — не есть ли в действительности долгожданное преображение нашей традиционной завистливости к удачливым и богатым в нечто иное? В то, что — ну, разумеется, далеко не совсем, однако уже похоже на неискаженное понимание «либеральной идеи». Как… Да что там мудрить. Как возможности чувствовать себя человеком, имеющим достоинство, а то, глядишь, и достояние; ощутившим свои права; болезненно переживающим их ущемление.

И вот на что у меня какая-никакая надежда. На дело Ходорковского — понимая «дело» не просто как конкретное и судебное.

До оскомины зацитировано ахматовское — о Бродском, о суде над ним: дескать, нашему рыжему делают биографию. И ведь сделали — без этого Бродский, конечно, стал бы не худшим поэтом, но получил ли бы Нобелевскую?

Нынче Путин делает Ходорковскому… Нет, не биографию, ее ему покорежили, но — судьбу.

По плечу ли она олигарху (с поэтом, чур меня, чур, не сравниваю)? Не знаю. Как бы то ни было, помню, что вскричала в «Новой» Женя Альбац: думала ли она, что будет защищать Ходорковского? Свершилось: защищаем, хотя бы сочувствуем.

Что говорить, испытывать благодарность за «творимую легенду» было бы со стороны узника «Матросской Тишины» так же странно, как для Бродского — благодарить посадившую его советскую власть. По крайней мере — в момент посадки; после-то поэт высказывался о благотворности этакого опыта. И действительно: так делается история. Создаются исторические фигуры, которыми часто становятся против воли, в нашем случае заодно ломая стереотип, согласно которому богатея не стоит жалеть. Ну как эта ломка пойдет вширь?..

Может, и не пойдет. Неотвратимо другое.

Стыжусь признаться, но иной раз ловлю себя на вековечной российской глупости: хочется стать царистом. Поверить: царь опять обманут боярами. Какой там Путин ни будь чекист-расчекист, но, сочувственно думаю я, неужто ему, человеку явно неглупому, не бывает страшно ночами от внезапного осознания, куда идет страна с ее экономикой, социальной политикой, образованием?.. А утром придет кто-нибудь из холопов с вестями о пятой колонне — и по новой.

Понимаю, понимаю: да, глупость. Но не выдумка, не иллюзия — то, что за Путиным идут путинята, отобранные отнюдь не по принципу возрастания — хотя бы и сравнительно с ним — человеческой и интеллектуальной значительности.

Вывод: делу либерализма крепнуть. Потому что не «либеральная партия», о которой народ, в сущности, повторяет сказанное некогда умным консерватором Денисом Давыдовым: «Всякой маменькин сынок, всякой обирала, модных бредней дурачок корчит либерала» (рифма-то какова!), — не партия, говорю, способна пробиться к сознанию и подсознанию населения. Само население силой вынуждается взращивать ростки либерализма, свойственные нормальной человеческой природе.