МОНОЛОГ УСПЕШНОГО ЧЕЛОВЕКА

Родился в 1955 году в Москве. Родители — музыканты. Этапы большого пути: младший научный сотрудник, иконописец, скотник, коммерсант, кандидат медицинских наук, автор уникальной диагностической системы. Детская мечта — стать к 2003 году очень важным человеком, взрослая мечта — дом, из окон которого ближайшего соседа нельзя было бы достать выстрелом.

Я всегда мечтал стать директором научного института. Своего собственного, который бы занимался только тем, что мне интересно. В принципе мечта сбылась. Но дорога к ней была очень извилистой. Она заняла практически четверть века: диагностическую систему, ту, что сейчас производит моя фирма, мы с женой придумали и пытались запатентовать еще студентами, в 1978 году. Тогда для продвижения таких проектов требовалась «крыша» какого-нибудь государственного учреждения, и я устроился в НИИ биологии.

Это была один в один контора НИИЧАВО из романа Стругацких «Понедельник начинается в субботу». С одной стороны — охваченные идеями ученые, с другой — вороватые завскладом. На кафедру гистологии, где я трудился, выдавали в квартал по две двухсотлитровые бочки спирта. Его раздачу повесили на меня как на самого молодого. Когда я честно отмерил каждому сотруднику положенные восемь литров, все были потрясены — мой предшественник нацеживал 250 грамм, а сэкономленные триста литров сбывал налево. Я не представляю, как гистологи умудрялись делать свои срезы без спирта, но и его понимаю — не обворовывать этих ботаников было невозможно.

Помню, мне по документам передали платину для эксперимента, примерно 150 грамм в фольге. В реальности на складе ее не оказалось, и потерю без проблем списали. Через месяц платина нашлась, и мой шеф, вместо того чтобы обрадоваться (по тем временам этой платины хватило бы на хорошую кооперативную квартиру), схватился за голову: лучше бы, говорит, ты ее не приносил. Теперь придется писать объяснительные, составлять акты — такой геморрой!..

Дух советской науки был очень классный дух. В ней работали одержимые люди, работали за удовольствие, за возможность отксерокопировать книжку какого-нибудь Солженицына, и это, как ни странно, был реально свободный труд. Да, получали жалкие сто двадцать рублей. Но за них можно было что-то делать, а можно было не делать ничего — деньги платили все равно. Большинство — делало. Сейчас такого нигде нет. Тот клан, та особая прослойка интеллигенции исчезла — и исчезла навсегда. Те, кто посмышленее, уехали, остальные или копаются в огороде, или существуют на нищенскую пенсию. В официальной науке все скатилось на торговлю спиртом, но в более широком масштабе…

Удочерить систему в НИИ не удалось, я уволился и занялся подделкой икон для дипломатов. Они вывозили их за границу и там продавали. Технику рисунка я освоил быстро и даже придумал интересные способы состаривания: в доске были и проточенные червячками дырки, и засрана она была голубями так, словно провалялась век-другой на чердаке. До сих пор один из моих новоделов, изъятый на таможне, висит у серьезного человека в кабинете как восемнадцатый век.

За каждую икону платили сто—двести долларов, что позволяло заказывать дорогие микросхемы и корпуса для моей диагностической системы, с которой я продолжал возиться. В общем, работа была прибыльной, но нервной: Уголовный кодекс оценивал такой способ добычи денег тоже очень высоко, и поэтому, когда на моем этаже останавливался лифт, я замирал и слушал, сколько человек выходит. Если выходило больше двух, на всякий случай целовал жену. И все же уклониться от встречи с родными органами не удалось — черт нас дернул поучаствовать в конкурсе диагностики для космонавтов. Конкурс мы не выиграли, но прибором заинтересовалась «контора» и предложила сотрудничать. Пришлось уходить огородами.

Это был тот период, когда Горбачев крикнул, что всем надо превращаться в кооператоров и фермеров, и мы с женой решили попробовать. Тем более мне давно было интересно: действительно ли сельский труд такой тяжелый? Мы уехали из Москвы в деревню и взяли там двести взрослых коров и семьдесят телят. Готовились к чему-то страшному, а все оказалось не так уж и плохо.

Ну просыпаешься вместо семи в пять, ну транспортер для навоза сломается. Зато, когда стоишь по подбородок в дерьме — меняются взгляды на жизнь и меняются в правильном направлении. С местным населением тоже разобрался довольно быстро. Сначала по наивности полагал, что буду хорошо платить — будут хорошо работать. Но, во-первых, деревенский человек не понимает больших денег. Он их никогда не имел и не знает, что с ними делать. Во-вторых, российского крестьянина отучили пахать. Он не хочет, он не умеет. Когда терпение лопнуло, я стал просто бить морды, и это, к моему удивлению, произвело необыкновенный эффект: меня зауважали — и процесс пошел.

Все были уверены, что наша лавочка быстро загнется. Она не загнулась и, что особенно раздражало, превратилась в маленький оазис посреди общей разрухи. Мои телята давали привес больше килограмма в сутки при среднем показателе по области четыреста граммов, а молоко было шестипроцентной жирности. Потому что наша скотина жрала не сено, а комбикорм, который я обменивал на лес в Орловской области. Абсолютно чистая комбинация: какой-нибудь колхозник выписывал себе делянку — кубов двадцать — и продавал мне. С каждой операции у меня еще и оставалось две-три тысячи рублей. И коровы сыты, и я при деньгах.

Естественно, мне предложили делиться. Это я сейчас сразу всем отстегиваю, а тогда был молодой, принципиальный и делиться не захотел. Тогда под меня стали копать: оградили от техники, от ветеринарной помощи. Пора было сваливать, а тут как раз грянул путч — и я рванул в Москву, решив, что погибну и хрен с ним, но контрреволюция не пройдет.

По пути на станцию запасся трехлитровой банкой самогона — как же без него защищать демократию? Добровольцев набился целый состав, и все с такими же трехлитровыми банками. Я отхлебнул половину, понял, что без меня обойдутся, и смотрел по телевизору в своей теплой московской квартире, как толстый главный бухгалтер страны призывал безоружных людей на баррикады из какого-то бункера.

В деревню после победы демократии не вернулся. Было уже незачем: и «конторе» стало не до меня, и о сельском хозяйстве, что хотел, то узнал: все разговоры о непреодолимых препятствиях в нем — полная туфта. Все возможно поднять, все возможно наладить. Только отвалите и не мешайте.

Завязав с деревней, я собирался вплотную заняться системой, но опять не удалось. Началась эпоха ельцинского дикого рынка и сверхприбылей. Вся страна кинулась торговать, я — тоже. Торговал черт-те чем: и редкоземельными металлами, и пивом, и видиками. Деньги шли совершенно ломовые. С одной фуры можно было наварить «Фольксваген», а могли и грохнуть.

Все складывалось неплохо, пока не вписался в историю с машинами. Ребятам требовался юридический адрес, у меня же была зарегистрированная фирма. Они завязались с АЗЛК, организовали кредит. С первой же поставки я получил живьем двести тысяч долларов и одурел. Почувствовал себя великим бизнесменом, решил крутнуть деньги еще раз, купил вагон женьшеня и конкретно влип. А надо было рассчитываться и с банком, и с компаньонами.

Дальше все развивалось по классическому сценарию: взял новый кредит в другом банке, в первый вернул, взял в третьем, вернул во второй. Скоро я был должен всей Москве. Мерзкий период! За семьей охотились, за мной охотились. Однажды поймали и вывезли в лес расстреливать. Когда постреляли, поняли, что, кроме квартиры, с меня взять нечего, взяли — и на этом успокоились.

Сейчас, оглядываясь вокруг, я сознаю, что мне еще повезло. Из моих сверстников в живых не осталось практически никого. Все, с кем я гулял, с кем копался в песочке во дворе дома 10/5 по Садово-Каретной, все погибли. Кто-то покончил с собой, кого-то убили. Теперь времена более цивилизованные. Только это видимость. Помповое ружье устарело, но вместо него есть налоговая инспекция, которой можно заплатить, чтобы удавили конкурента.

…Лишившись квартиры, средств к существованию, я наконец взялся за систему. С какого места кончил, с того и продолжил, и восемь лет, ни на что не отвлекаясь, целенаправленно долбил в одну точку. Изучал программирование, набирал материалы, защищал диссертацию, когда требовалось — сбривал бороду, завязывал галстук, стучал в нужные кабинеты. Это не унизительнее, чем сидеть по уши в навозе и крутить гайки. Через восемь лет я продал за двести долларов свой собственный первый прибор и почувствовал себя нормальным мужиком. Потраченного на борьбу со стихиями времени, конечно, жаль. Но что поделаешь? Иногда человеку нужно попасть в полное дерьмо, чтобы, выкарабкиваясь оттуда, понять, на что стоит тратить жизнь, а на что не стоит.