МЫ ВСЕ ВЫШЛИ ИЗ ОДНОЙ МОЛЕКУЛЫ

25 лет назад в Новосибирске великий режиссер впервые изложил замысел культового фильма «Покаяние»

Летом 1978 года из автомата, что на проспекте Руставели, я набрала номер 36-11-58 и спросила Тенгиза Абуладзе. До «Покаяния» была целая вечность. Я сказала, что привезла студенческие рефераты о «Мольбе». Он перебил меня. Спросил, могу ли я задержаться в Тбилиси до завтра.

Перезвонить мне было некуда, и он взял с меня клятвенное слово, что я позвоню завтра в полдень. Потом он говорил, что звонок ему показался сном, наваждением: какая-то учительница из Сибири, сочинения о «Мольбе». Абуладзе считал, что «Мольбу» мало кто видел (150 копий на всю страну). Так началась моя дружба с Абуладзе. Дар, за который я благодарна судьбе.

Абуладзе обещал приехать в Новосибирск. Я сказала ректору нашего университета, что приедет великий режиссер. Фамилия Тенгиза Евгеньевича ничего ему не говорила, но он вдруг предложил посвятить ретроспективу фильмов Абуладзе столетию со дня рождения… Сталина. Я попыталась выкрутиться, обещала узнать, будет ли этому рад режиссер. Уже завязывался любопытный сюжет.

В апреле 1979 года Абуладзе привез «Древо желания» и пробыл в Новосибирске неделю. Наши студенты, думается мне, были первыми, кому он рассказал замысел «Покаяния». Хорошо помню, что тогда у фильма было другое название — «Гиена». Абуладзе покоя не давали. Студенты разбились на две команды: одна дежурила у входа в гостиницу «Сибирь», другая — на крыше моего дома.

Из татарской деревни Усманка приехала моя ученица Люда Кананова со своими учениками. Она ходила по дворам и уговаривала родителей отпустить детей за сотни верст на встречу с грузинским режиссером. Тенгиз Евгеньевич каждому пожал руку, а потом в Тбилиси шли сочинения о «Древе…».

1 мая (день отъезда Абуладзе) пошел сильный снег. Я крикнула Тенгизу Евгеньевичу: «Загадайте! Быстро!». Он сказал: «Я уже загадал». Через несколько лет однажды ночью Абуладзе позвонил и сказал: «Я снял фильм, как хотел. Все остальное не имеет значения». Он вспомнил тот первомайский снег…

А потом я получила приглашение на просмотр «Покаяния» в Доме кино. Кажется, шел не то февраль, не то март 1985 года. Что означал для всех нас этот фильм, писано-переписано. На моем билете была приписка, из коей следовало, что Тенгиз Евгеньевич остановится в гостинице «Украина».

Киногруппа, приехавшая в Москву, была нарасхват. Иностранные и советские журналисты занимали очередь, чтобы взять интервью у Абуладзе. Все это я знала и все-таки позвонила. Я хотела сказать о своем, личном. О своей боли и своей извечной муке.

Отца арестовали в 1937 году. В ту же ночь моя мама, взяв меня на руки, ушла из дома, оставив все, кроме паспорта. Фотографии отца у нас не оказалось. Надо же случиться такому, что всю свою жизнь мне не давала покоя мысль-наваждение — увидеть отца хотя бы во сне. Еще ребенком я узнала, что иногда в бреду можно увидеть то, что скрыто в глубинах памяти. Я всегда с радостью ждала, когда появится ангина с высокой температурой. Образ отца не появлялся и при 40 градусах.

В фильме «Покаяние» есть кадр: художник на дыбе. Фокус камеры начинает двоиться, черты лица художника размываются. Очертания еще существуют, но конкретного лица уже нет. В эту секунду (именно секунду!) я увидела своего отца.

Это все я сказала по телефону.

— Ты можешь сейчас приехать в «Украину»? — спросил Абуладзе.

Я приехала. Он попросил меня пересказать эту историю Мзии, его жене. Вдруг я увидела тревожный взгляд Мзии, обращенный к мужу. Абуладзе плакал.

В этом он весь! Звонки не умолкали. Абуладзе рвали на части, а он мог тихо плакать над чьей-то личной, единичной историей.

Последний раз я видела Тенгиза Евгеньевича в октябре 1992 года. Вовсю полыхали Абхазия, Южная Осетия. Уже случились Сумгаит, Карабах и тбилисские события 9 апреля 1989 года. Грузия с трудом переживала последствия гражданской войны.

И тут я должна сделать отступление. Когда-нибудь историки проанализируют роль интеллигенции в разжигании национальных страстей. В то время как в реальной жизни абхаз спасал грузина, грузин прикрывал собой осетина, «интеллигентные» люди строчили книги, в которых доказывали историческое первородство той нации, к которой они принадлежат. Книги выходили большими тиражами. Осетины писали о геноциде, устроенном ингушами. То же самое ингуши писали об осетинах. Абхазы издавали книги о том, как их угнетали грузины. Последние в долгу не оставались. Живописали зверства абхазов. Исторические экскурсы нужны были только затем, чтобы засвидетельствовать свою национальную правоту. Это было похоже на сумасшествие.

Тенгиз Евгеньевич уже был болен. Я застала его дома в одиночестве. Жена Мзия стояла в очереди за хлебом уже третий час. Он доставал из шкафа призы, которых я еще не видела, но делал это без радости и одушевления. Он сказал, что задумал фильм-исследование: откуда мы?

Я вздрогнула. Неужели и Абуладзе настиг националистический стих? Прости меня, Господи!

Тенгиз Евгеньевич бережно перебирал фотографии.

— Я хочу знать, откуда мы: я, ты, Илья Чавчавадзе, Николоз Бараташвили, Александр Пушкин…

Он не только не состоял в националистическом хоре. Он физически страдал от разъединения. Мзия считает, что ее мужа подкосила война.

Потом он вспомнил одну детскую реплику, которую услышал в 4 «Б» классе в Новосибирске. Шел разговор о «Древе желания». Я спросила детей, зачем им знать, что произошло в грузинской деревне XIX века.

Десятилетний Максим Кандыбин почти крикнул: «Как зачем? Мы все вышли из одной молекулы».

— Вот об этой молекуле будет фильм, — сказал Абуладзе.

Предположить не могла, что больше никогда не увижу Тенгиза Евгеньевича.

31 января, находясь в Костроме, я увидела по каналу «Культура» сюжет, посвященный 80-летию режиссера. Автор сюжета бойко сообщила нам, что перестроечные годы тесно связаны с фильмом «Покаяние». Так же бойко заметила, что время покаянных мотивов прошло. Наступили новые времена и новые понятия.

На следующий день ранним-преранним утром я отправилась в село Карабаново к священнику отцу Георгию. Шла первая неделя поста.

Батюшка пригласил к обеду. Я тут же спросила про покаяние. Отец Георгий убежден, что проблема проблем сегодняшней смуты в отсутствии покаяния.

Если покаяние не структурирующая сила национального самосознания, а эпизодический акт, спасение невозможно.

Фильм Абуладзе не о прошлом. Это фильм навсегда.

Фрагменты впечатлений о фильме студентов и школьников города Новосибирска (1987—2002 гг.)

Сразу после просмотра (3 марта 1987 года):

«Уважаемый Тенгиз Евгеньевич!

Ваш фильм меня буквально перевернул с головы на ноги. Стоять на голове и видеть мир перевернутым проще и удобнее. Сейчас мы слышим в оправдание: «Времена были такие». А в это время в наше поколение стреляет дедово ружье. Стреляет безжалостно, да к тому же оно именное. Это фильм о нас, о нашем времени. О душе! О храме… Обожаю фильмы Абуладзе за их умение заставить задуматься.

Наташа Сметанина, студентка».

«Я потрясена. У меня все перевернулось, потому что 30-е годы были для меня связаны с фильмами Александрова и особенно с героинями Любови Орловой… Мне страшно за актрису, героиня которой сказала, что выкопает труп.

Ольга Петрова, 9-й класс».

«Я не могу говорить о фильме. У меня поднялась внутренняя температура. 37-й год для меня — это рассказ бабушки о дедушке. Он пришел с работы и сел есть. А в это время постучали. После этого дед не вернулся, а бабушка не получила от него ни одной весточки. Она говорила, что у нее перед глазами — дед, что он не донес ложку до рта, что он не доел; а отец говорит, что был бы Сталин — он навел бы порядок.

Давид Глок, студент».

«Фильм для меня покаянием не стал. Почему? Не был я способен на покаяние. Не считал себя виновным ни в чем? А кто виноват? Фатум — рок!

Этот фильм — покаяние Абуладзе. Быть может, мне тогда и вправду не в чем было каяться. Может быть… Мне было 15 лет. Я смотрел чужое покаяние.

…Пять лет прошло с тех пор. Множество идолов рухнуло, множество масок сменил человек. И я сменил маску… на храм.

Ренат Шамсутдинов, 20 лет, студент».

(1992 год)

«…Кетино, которая делает торты и равнодушно смотрит в газету, — это одна Кетино. А та, которая в воображении?! Как их соединяет Абуладзе?! Я думаю, это две разные личности. Другие думают, что это один человек. Какая вам больше нравится Кетино? Какая в суде? Или какая делает торты?

Для меня этот фильм о том, как люди прокручивают в сознании свои действия, в реальной жизни их не совершив.

Аня Гунькина, 12 лет».

(1998 год)

«… Когда пленка порвалась, а свет не зажгли, мне стало холодно и страшно. Казалось, сердце не двигается.

Сам фильм — как кубик Рубика, который упорно собирают в течение двух серий. Один наш неверный шаг — и вся цепочка построений распадается. В суде кубик уже собран, но с последними словами Кетино вся конструкция рушится.

Юля Шур, 12 лет».

(1998 год)

«Сегодня многие ищут основания для изменения своих отношений с Грузией. Для некоторых русских Грузия существует в качестве ограниченной кляксы на карте мира. А вот теперь про боевиков узнали из Панкисского ущелья.

Я своих оснований не меняю. Они сложились из книг Руставели и Пшавелы, фильмов Абуладзе и Чхеидзе. Во мне остался рокот голубиных крыльев, белое платье казненной Музы, старуха в черном, не произносящая ни слова, и человек, замерзший на дереве.

А что я могу изменить? Могу ли я чувствовать то, что сейчас чувствуют люди с не похожими на наши именами? И знают ли они обо мне?

Катя Ткач, 16 лет».

(13 сентября

2002 года)