зык сопротивляется ужасу пережитого и отказывается называть вещи их именами, но потребность поделиться с другими остается. И тогда выбирается оптимальный вариант: берутся нейтральные слова, нагружаются другой интонацией, другой ритмикой — и разговор о сокровенном непременно состоится, хотя не будет произнесено ни одного актуального слова. Человек ли подсознательно щадит свою психику, язык ли сопротивляется кромешному аду. Что здесь первично — не знаю...
ри года в Панкисском ущелье существует русский сектор в средних школах Дуиси, Омало, Джоколо. Поскольку Россия ни разу не поинтересовалась, как живется детям-беженцам в ущелье, русский сектор существует по нормативным актам Грузии. Третий год выдаются аттестаты зрелости, позволяющие беженцам обучаться в вузах. Учителя за три года не получили ни одной копейки.
Кто работает в русском секторе? Чеченцы-беженцы. Учителя, разделившие со своими учениками судьбу изгнанников.
Я побывала во многих школах на местах пепелищ. Самашки, Грозный, Ачхой-Мартан, Орехово, Шуша, Мардакерт, Степанакерт, Каринтаг… Знаю определенно: школа — это то пространство нашего бытия, где не дадут сломаться ребенку. Это единственная психологическая ниша, где мир продолжает жить по естественным законам: один человек помогает другому человеку выйти из войны. Войти в жизнь.
…Я спросила однажды Сурена Налбандяна из Шушинской школы (Нагорный Карабах), как он преподает тангенсы и котангенсы, когда знает, какой опыт за плечами детей.
— Я их заблуждаю, — не задумываясь, ответил Сурен. — Другого пути у учителя нет.
Когда-нибудь еще напишут о подвиге учителей горячих точек. Когда-нибудь…
В Дуисскую среднюю школу я шла, имея опыт общения с учителями в зонах конфликта. Так мне казалось. Действительность оказалась другой.
…Они подходили в учительскую постепенно, недоверчиво поглядывая на нас, московских пришельцев.
Рядом со мной — завуч русского сектора Тута Джабраиловна. Физик. Голубоглазая красавица. Такое ощущение, что вот-вот заплачет. Нет, она не плачет, просто слезы не уходят. Выражение невылившихся слез — вот, оказывается, что объединяло всех учителей.
Не убитые, но подстреленные. Учитель-подранок. Как же с таким состоянием входить в класс?
Так чем же они отличаются от других учителей, допустим, истерзанных Самашек?
Не сразу поняла: те учителя были ДОМА, на своей земле. У своего пепелища. Пространство родного бытия защищает тебя самим фактом своего существования — вот в чем соль!
Эти учителя — изгнанники. На чужой земле. ВНЕ ДОМА.
то-то есть двусмысленное в самом названии школы — «русский сектор». Говорят, что родители поначалу не хотели отдавать детей в этот сектор, предпочитали обучать детей на грузинском. Потом смирились.
Мадина Алдамова из Новых Атагов. Мать троих детей. Учительница 3-го класса «а», где двадцать два беженца. Семнадцать мальчиков. Пятерых зовут Магометами.
Мадина — общественный деятель. Имеет отношение к распределению гуманитарной помощи.
Мадина витийствует за всех: возвращение в Чечню невозможно!
Я уловила момент и напросилась на урок.
— Завтра. В 10 утра я жду вас в учительской, — сказала она.
Вот с этой минуты началась для меня другая Мадина. Не трибун и не провокатор (как мы про себя решили), а Мастер, который впустил нас в святая святых — на свой урок.
Пришли в школу не с пустыми руками. Передаем Мадине в дар прекрасно изданный учебник чеченского языка. Она медленно листает страницы, застывая на каждой фразе.
Отчетливо видно, как меняются ее взгляд, голос, пластика.
Не отрываясь от книги, произносит дрогнувшим голосом те слова, ради которых мы и преодолели все препятствия и попали в ущелье.
— Вы нас уже вернули в Чечню…
Наша прежняя железобетонная уверенность в том, что никто никогда не вернется в Чечню, начинает давать трещину.
Могут вернуться! Захотят вернуться. Должны существовать не пиар-кампании, а система человеческих поддержек для тех, кто оказался беженцем.
Подумать только, книга, всего-навсего одна книга разом изменила настроение учительницы. Книга переходила из рук в руки. Дошла до физика Туты Джабраиловны.
В иссиня-синих глазах снова выражение невылившихся слез.
то-то спрашиваю детей через их учительницу. Мадина говорит с детьми на русском. Вдруг она почувствовала нелепость ситуации: перевод с русского на русский — и жестом пригласила меня к доске. Сама отошла в сторону. Класс затих. Это первая русская за три года.
На учительском столе лежит раскрытая книга. Стихи Некрасова. Значит, звучит здесь русская речь.
…В горячих точках вынести можно многое, но только не это — оказаться лицом к лицу с детьми, которые знают, почем фунт лиха на войне.
Свой учительский крест в 3 «а» мне не забыть вовек.
На мой вопрос о возвращении они ответили сразу и быстро: «Вернемся, когда в Чечне не будет русских».
— Вот я живу в Грозном. Я — русская. Для того чтобы тебе жить в Грозном, надо меня убить? — спросила я Магомета с первой парты.
Мальчик застыл в замешательстве. Прости меня, Господи! Почему ребенок должен решать такую задачку, придуманную дебильными взрослыми? Почему?
Теперь трудно вспомнить, как я вырулила на другую стезю: мы начали читать стихи. Те, которые знаем и любим.
Пальма первенства принадлежала Пушкину.
Вышел второй Магомет. Торжественно прочитал длиннющее название сказки о царе Салтане, его сыне Гвидоне и т.д.
— «Ночью месяц тускл, и поле сквозь туман лишь серебрит»… — стихи оказались сложными для произнесения, но третий Магомет успешно преодолевал трудности.
Потом у доски появилась изящная, кукольного вида Ася и прочитала еще раз про сватью бабу Бабариху.
Но это были не совсем стихи. Прозаический элемент внедрился в стихотворную ритмику. Было такое впечатление, что Ася сама вольно пересказывает сказку. Но магия состояла в наличии ритма. Другого, но все-таки ритма. Ася так упивалась новой для всех интонацией, что прервать ее было невозможно.
середине всего этого поэтического пиршества стало ясно, что это был особый тип разговора...
А за последней партой сидела моя подруга Тамарочка Дуишвили и вовсю плакала, не утирая слез, потому что ей было понятно, о чем говорят дети…
Но и прямой разговор состоялся. О войне. Все началось с загадывания желаний. Я вовсю изображала золотую рыбку, которую дети поймали в сети.
Итак, ваши три желания! Полное молчание. Ни одной руки. Они не знают, что это такое — ЖЕЛАТЬ чего-нибудь.
Навожу на область еды. Вяло говорят о сникерсах. Наконец всем классом оформили желание — велосипед.
Наша тоскливая игра в желания не состоялась потому, что Ибрагим с третьей парты произнес: «Чтобы не было войны»… Вот где доминанта детских переживаний — война. Одно слово блокирует все детские потребности и тянет за собой мрачный шлейф воспоминаний.
Они рассказывали, как надо спасаться от бомбежек. Им восемь-девять лет.
— Когда бомбят, надо бежать в окоп!
Это сказала белокурая Аминат, самая маленькая девочка. Сказала по-солдатски. Сказала в ритме бега. Бега в окоп.
Пересохла глотка. Аминат продолжала деловито: «Конечно, лучше бежать в подвал. Но у нас не было подвала. Мы вырыли окоп».
Рассказывали, как вертолетом летели через Шатили.
— Понравилось? — глупо спрашиваю я. Класс вскрикнул: «Нет!»
Они ненавидят вертолеты. Ненавидят самолеты. Летчиком никто не хочет быть. Солдатом тоже. Муса сказал, что хотел бы иметь пистолет, и тут же, испугавшись, добавил:
— Игрушечный! Слышите, я хочу только игрушечный.
И тут детей как прорвало.
Они вспомнили, что такое желание. Все были из области детских игрушек. Девочки вспоминали о куклах. Мальчики — о машинах.
Дети, которые недоиграли. Любой психолог скажет: опасный для взросления синдром.
ерез разбитое окно видны грузинские горы, но дети тосковали о своих. Чеченских. Они хотят к себе домой. Прозвучало на нашем уроке имя Путина.
— Кто это? — спросила я.
— Российский президент, — сказал Муса.
— А у вас теперь президент Шеварднадзе?
— Наш президент Масхадов.
Уже давно прозвенел звонок. В дверь то и дело врывались дети из соседних классов. Наш 3«а» из класса выходить не хотел. Я попрощалась с детьми по-чеченски. Они ответили мне по-русски.
С первой парты встал Магомет. Вытянулся в струнку и явственно сказал: «Спасибо вам, что приехали».
Интонационно фраза была из другой жизни. Совсем не той, где идут войны и дети бегут в окоп. Она была из мира, где с детства оттачивают формы отношения «человек — человеку».
Эта реплика сразила меня.
Хотела бы знать, как в человеческом существе сохраняются (или порождаются) привычки и правила, делающие нас людьми.
Здесь, в третьем классе «а» Панкисского ущелья, мне вспомнился Иосиф Бродский: «Жизнь вне нормы второсортна и не стоит труда».
Наш урок начался с фразы: «… когда не будет русских».
Какой ТРУД стоял за этим «Спасибо вам!», можно только предположить.
Магомет вернул всех нас к норме, долженствующей быть.
— Приезжайте! Обязательно приезжайте! — Под хор детских голосов я покидала школу.
Хочу вернуться в третий класс «а».
С велосипедом.
Знаю, что многое, пережитое в Панкисском ущелье, забудется.
Забудется страх первого раннего утра, когда во дворе увидела одноруких боевиков с автоматами.
Забуду шок, в который ввергла меня фигура молодой женщины: длинное, до пят, белое платье и черная маска с узкими прорезями для глаз.
Уже не вспоминаю четырех боевиков Ахмадовых за тонированными стеклами джипа.
А помнить буду всю жизнь ЭТО:
белокурая Аминат со своим стремительным «надо бежать в окоп»;
Магомет, завершивший урок обращением «Спасибо вам!».
Изгнанники. Малые дети, которых взрослые ввергли в сущий ад. Простите нас, грешных, если можете.
{{subtitle}}
{{/subtitle}}