Борис ВАСИЛЬЕВ: В ГРАДЕ КИТЕЖЕ МЫ ЖИВЕМ

В ГРАДЕ КИТЕЖЕ МЫ ЖИВЕМ

       <...>... Вот тут, пожалуй, и абзацу место найдется.

       Представляете, шашлычок с лучком, водочка в запотевшей бутылочке, и Метелькин наконец-таки замолчал. Один друг что-то об огородах опять завздыхал, второй дружбе народов нарадоваться вдосталь никак не может, Метелькин помалкивает, а третий, так сказать, свежеиспеченный знакомец, на вкус еще не распробованный, вдруг — поперек всех вздохов и радостей:

       — Дружба народов — очередная советская бессмыслица. Просто пустой лозунг.

       — Что значит пустой, слушай?.. — вскипел горячий грузин. — Зачем так говоришь? Дружба — великая цель, дружба — мечта, понимаешь? Мечта народов — вот что такое наша дружба!

       — Наша? Вот наша с тобой — полностью согласен. У костра да за бутылочкой с шашлыком. Только для всех не хватит ни шашлыка, ни бутылок.

       — Зачем говоришь так, слушай? Дружба — это... Как бы сказать?.. Кирпичи будущего — дружба! Вот! Кирпичи будущего!

       — Из кирпичей будущего чаще всего тюрьмы строят.

       Что и говорить, странным нам поначалу показался новый знакомец. Вроде бы и верно говорил, но всегда — против шерсти. И скулами при этом очень уж хмуро ворочал. Вязко-угрюмо и тяжело. Я не выдержал, спросил негромко:

       — Что колючий, как ерш? Язва скулит, что ли?

       — Язва, — буркнул в ответ. — Неизлечимая. И лекарств от нее никаких нет. Разве что напиться до беспамятства.

       — Сурово. Где подцепил?

       — Мне подцепили.

       — Да ты хоть у шашлыка не темни, Маркелов. Не хочешь — не говори, твое дело.

       — Общее, — сказал. — Общее это наше дело, а отдуваться пришлось в одиночку.

       Я очень тогда, помнится, разозлился:

       — Все! Поговорили, и — точка. Извини, если что не так, как говорится.

       Помолчал он, посопел. Потом спросил вдруг:

       — У тебя место рождения имеется?

       — Естественно, — говорю.

       — Так вот, у меня нет его, места рождения. Это естественно или — как?

       — То есть... — малость оторопел. — То есть как так нет? Ты же где-то родился?

       — Я-то родился, а место... Место исчезло. Как говорится, с концами. И на земле более не числится.

       — Что-то ничего я не понимаю. Может, объяснишь по-человечески, без тумана.

       — Человеческого там ничего не было. — Маркелов вздохнул. — Какое тебе человеческое в великих замыслах, как изгадить землю, на которой живешь? А первым таким планом...

       Он вдруг замолчал, точно прислушиваясь к самому себе. Мы ждали, что он скажет, однако пришлось подтолкнуть:

       — Что с первым планом-то, Маркелов?

       — Что?.. — Он словно очнулся. — Скажи лучше, где центр красоты России?

       — Третьяковка, — буркнул Ким.

       — Третьяковка — красота писаная. А где была неписаная, о которой песни по всей Руси пели?

       — Волга, наверно, — сказал я.

       — Вот. — Маркелов зачем-то погрозил мне пальцем. — А красота опасна, она нас спасти могла, всю Россию спасти могла, весь народ. Потому-то и решено было расправиться с ней в первую очередь.

       — Как расправиться? — насторожился Кобаладзе. — Скажи, какой смысл вкладываешь?

       — Большой. Такой Волгу сделать, чтоб с Марса ее видно было. Затопить к такой-то матери, и вся недолга. И все исчезнет. Все!.. Берега в сосновых борах, заливные луга, хрустальная вода, перекаты, стерлядь под Нижним Новгородом и вообще вся рыба. Цепь болот от Рыбинска до Волгограда вместо Волги-матушки. Гнилых, неподвижных, все заливших стоячей водой и ничего не давших.

       — Электричество, — Ким опять буркнул, точно подбрасывал полешко в костер.

       — А что, кроме Волги, рек не нашлось? Да в Сибири...

       — Сибирь далеко слишком, — сказал я. — Посчитали — невыгодно оказалось.

       — Это при рабском-то труде нашем невыгодно? — Маркелов зло усмехнулся. — Да там зэки одними лопатами любую плотину бы построили, как ни кому не нужный Беломорско-Балтийский канал имени товарища Сталина. Даже не за лишнюю пайку хлеба — за то, чтобы били хотя бы через день. Вот тебе и вся лампочка Ильича.

       Странный это был разговор, я даже заподозрил, не провокацию ли нам устраивают. И только подумал об этом, как Ким сказал:

       — Посадят тебя.

       Маркелов глянул на него, поразмышлял, пожевал губами. И усмехнулся.

       — Это вряд ли. Под их задами и так уж кресла трещат.

       — Убежден? — спросил я с некоторой надеждой на то, что слух у нового знакомца лучше, чем у меня.

       — Нутром чую. А с Волгой они очень тогда торопились. Надо им было, ну прямо позарез надо было Волгу уничтожить.

       — Далась тебе эта Волга.

       — Далась. Родился я на ней. В городе Мологе родился, в том самом, над которым теперь болотная ряска колышется. За месяц до затопления на свет божий появился, но записать меня в загсе успели. Так что оказался я гражданином города, которого нет.

       — Мешает анкеты заполнять? — спросил я.

       — Прежде мешала, а теперь уж и забыли мы про Мологу эту. О Калязине еще помним, потому что колокольня над водой торчит, а над другими утопленниками и этого знака нет. Говорят, что мы-де народ отходчивый, зла не помним. А мы не зла — мы истории своей не помним, что уж тут хорошего? Что хорошего, когда население города, в котором рыбаки да бурлаки жили тихо и мирно, вдруг взяли да и выковырнули, точно чирей. Всех поголовно, сам НКВД выселял, будто преступников. Всех сковырнули, а память осталась. На кладбищах, где предки лежат, в церквах, где родители венчались, в кабаках, где отцы пили со счастливой путины. Только все под воду ушло вместе со стариками.

       — Их что, не вывезли? — насторожился наш грузин, всегда чутко приверженный к старикам.

       — За ними, как за зверьем, охотились, да они в городе том выросли, вкалывали в нем, любили в нем, венчались, детей рожали, а потому и знали, где схорониться, чтобы никто не нашел.

       — Добровольно утопли, что ли?

       — По приказу совести своей утопли, — строго и как-то торжественно, что ли, поправил Маркелов. — Мать рассказывала, что дед с бабкой сутки перед иконами с колен не вставали, а потом перекрестили детей да внуков и сказали, что никуда не поедут. Что обузой не хотят быть, что родина их здесь, родителей могилы... — Маркелов вздохнул. — И ушли. Куда — неизвестно, хотя, мать говорила, отца моего долго допрашивали, но потом отпустили. А от деда с бабкой с той поры — ни ответа ни привета.

       — Узнать не пытался?

       — Пытался. По инстанциям ходил, просил к архивам меня допустить. Но — вызвали, как водится, в кабинет, который пострашнее, и предупредили, чтобы особо не любопытствовал.

       Он помолчал. Выдавил улыбку.

       — На шашлык вроде приглашали?

       Никто и слова не сказал, точно боясь эту тишину нарушить. Только Ким потянулся к бутылке и стал разливать. Но — осторожно, чтобы не булькнуло ни разу.

       Не булькнуло. Молча все выпили.

       Закусывал я тем шашлычком как-то без аппетита, помнится. Не потому, что вдруг жалко стало неизвестных мне стариков со старухами, а потому, скорее, что о патриотизме вдруг размышлять принялся. Вроде бы ни с того ни с сего, а вот — такой странный кульбит патриотизма. В его реальном, а не митинговом проявлении: с родной земли — умри, а не сходи. С родной земли. С пятачка того, где впервые заорал, на свет божий вылупившись. Где первое слово свое выговорил, для всех общее: «Ма-ма». Вот таким он мне тогда представился. В своих первородных одеждах...

       Может быть, что-то пророческое я в том рассказе почувствовал, а в рассказчике пророка увидел. Только не будущее вещающим, а прошлое освещающим. И, вспомнив, что концы удобнее всего в воде прятать, увидел я вдруг ряску над собственной головой. И почудилось даже, что не легкими мы тут дышим, как все люди во всем мире, а жабрами. Концы в воду спрятали вместе с нами. А наверху оставили одну муть нашу. Послушность, покорность, рыбью увертливость и рыбью совесть, и рыбью робость... Да чего там, всю дрянь нашу наверху плавать оставили: известно ведь, что в воде не тонет... Особенно коли вода эта — с кровью пополам.

       В граде Китеже мы живем. Все, малодружной стаей, в которой щуки с плотвой перемешались. Ах какие же у нас легенды пророческие!..

       Ну и как дышится вам, дорогие сограждане современники?..

       Повести Бориса Васильева «А зори здесь тихие», «Не стреляйте в белых лебедей», «В списках не значился», «Завтра была война...» известны каждому читателю. Его романы последних пятнадцати лет — «Были и небыли», «Утоли моя печали», «Картежник и бретер, игрок и дуэлянт», «Дом, который построил Дед» — посвящены по преимуществу родовым хроникам и судьбе предреволюционной России.

       Но в сентябре в издательстве «Вагриус» выйдет новый роман Бориса Васильева «Глухомань». Роман не исторический, а остросовременный. Отчасти даже, увы, остросюжетный. Это и понятно: хроника жизни Глухомани, российского райцентра 1980—1990-х гг., не может не быть триллером, хотя бы отчасти.

       Однако же у Бориса Васильева в обстоятельства образа действия триллера, бессмысленной и беспощадной компьютерной стрелялки, попадают персонажи, похожие на прежних его героев. Такие же честные и ясноглазые. Такие же кроткие — пока не доведены до крайности.

       В Глухомани образца 1984 года, скептически глядя окрест себя, но не ведая потрясений и перемен, мирно уживаются все: и рассказчик, главный инженер макаронно-оружейного производства, и его друзья — «великий огородник» Ким, родом из корейцев, сосланных в Казахстан, и инженер-железнодорожник Вахтанг Кобаладзе, и будущие жрецы и жертвы гласности, и будущие фюреры районного масштаба, и будущие столпы бомонда, и будущие владельцы ресторанов, выстроенных на крови...

       Мы публикуем фрагмент начала романа. Пока никто из героев не знает, что с ним станется. Как жестко изменится все, чуть ли не вплоть до линий судьбы на ладонях.

       Пока же советская интеллигенция толкует о прошлом и настоящем.

       Но и это — невеселый разговор...