«В публикуемой книге, названной для простоты «Воспоминания», нет, как это принято, последовательно или кратко излагаемых воспоминаний о времени и жизни автора в ту или иную эпоху. В ней собраны только воспоминания об отдельных людях, встречи с которыми оставили в моей жизни заметный, значимый след.

При этом многие, иногда более важные для меня люди остались за пределами этих «Воспоминаний», поскольку отбор определялся в большинстве случаев «заказом» — чаще всего просьбой составителей биографических сборников о каком-либо известном человеке принять в таком сборнике участие.

Признаться, в какой-то момент я вошла во вкус, вспоминая разные встречи и обнаруживая, что обладаю памятью на подробности своих визуальных и психологических наблюдений, что служит поручительством правдивости характеристик моих героев. Мне уже стало казаться, что такая длинная жизнь мне дана, чтобы они не исчезли бесследно, и я оставила о них память, рассказав о том, что о них знала и думала.

Неожиданно я обнаружила поддержку такого подхода в «Старой записной книжке» Петра Андреевича Вяземского. На просьбу своей почитательницы написать мемуары он ответил очень близким мне отказом: «В жизни моей нет — или слишком мало — действия. Я не действующее лицо, разве чувствующее. Я никогда не был двигатель, был только рефлектор… С этим недалеко уйдешь в составлении мемуаров. Узнавайте меня в живописи моей, когда пишу другие портреты с натуры. В чужой натуре отыщется и проглянет моя натура, хотя в профиль. Чем богат, тем и рад. Добавлю к этому, что в моих портретах проглянет и время, которое мы вместе проживали и переживали».

«Это выдворение, которому предшествовала травля Солженицына после публикации на Западе «Архипелага ГУЛАГ» и присуждения А.И. Нобелевской премии, стало одним из самых чудовищных преступлений КГБ. Насколько я помню, с присуждением этой почетной премии многие связывали надежды на защиту А.И. от начинавшейся травли. Все же признание мирового сообщества!

Предполагалось даже, что Солженицын сможет получить премию в шведском посольстве в Москве, так как о выезде в Стокгольм не могло быть и речи из-за опасений, что его не пустят обратно в Россию. Помню, Наташа (Наталья Борисовна Солженицына. — Ред.) меня попросила прийти к ней, чтобы обсудить туалет, в котором она будет присутствовать на вручении премии. Но даже такие опытные люди не могли предвидеть, на какие подлости пойдут власти, сохранявшие свое господство с помощью лжи, клеветы и одурачивания нашего народа.

Опозориться перед всем миром развернутой кампанией клеветы, а потом и высылкой писателя — было ничто по сравнению со страхом перед последствиями его разоблачений. Ведь у властей уже был подобный опыт с травлей Пастернака. И они знали, что Запад в конце концов всё проглотит и забудет. А вот солженицынская правда о преступлениях советской власти обладает подрывной силой. И кампания началась.

В нее втянули не только безгласных «представителей народа», но и так называемых порядочных людей: ученых, академиков, писателей и пр. Не говоря, конечно, о добровольных шавках из писательского союза, которые давно уже точили зуб на Солженицына. Я почти весь мерзкий газетный поток «писем трудящихся» по просьбе Наташи перепечатала на машинке, так как она хотела вывезти эти копии вместе с архивом мужа.

Но надо рассказать о самом водворении со слов мамы, так как она была в момент ареста А.И. у них дома, куда он приехал для встречи с Шафаревичем по поводу готовившегося сборника «Из-под глыб». Конечно, за ним следили постоянно, особенно когда он приезжал в Москву для встреч с разными людьми. О слежке, конечно, он знал. Так что все разговоры велись где-нибудь на улице, а не в квартире, которая, разумеется, прослушивалась.

На этот раз слежка была целенаправленной: захватить и арестовать. Вся эта история описана самим Солженицыным в его книге «Бодался теленок с дубом». Но я расскажу о ней со слов мамы, которая вскоре после того, как «увели» А.И., пришла к нам, обливаясь слезами. Она была на кухне, когда услышала звонок, топот и какие-то крики. Когда она вышла в коридор, то к своему ужасу увидела целую толпу кагэбэшников, окруживших А.И.

Ему были предъявлены ордер на арест и требование немедленно собираться. Куда? Неизвестно.

Кстати сказать, у А.И. имелась так называемая допровская корзинка с вещами, заготовленными на случай ареста. На прощание с семьей было отпущено несколько минут. Тут же стоявшего Шафаревича, державшего портфель с готовым сборником «Из-под глыб», не посмели, к счастью, обыскать без ордера на обыск.

О судьбе А.И. в тот день никто ничего не знал. Когда я прибежала к ним, там уже собралось много друзей. Были Вадим Борисов, Арина Гинзбург, кажется, Маша Слоним, Женя и Алена Пастернаки. Все считали, что его ждет очередной лагерный срок, а то и похуже. И лишь к вечеру какой-то иностранный корреспондент позвонил Наташе и сказал, что Солженицын был посажен в самолет и вывезен за границы России. Куда — пока неизвестно.

Конечно, это было ужасно, но все же мы все вздохнули с облегчением: жив и невредим…»