В Париже, о котором Анна Политковская написала одну из своих самых прекрасных лирических статей (у нее лирики было мало — она занималась буквальным спасением душ), прошел вечер, достойный ее памяти. Сначала — спектакль Femme non rééducable**, поглотивший полный зал театра Les Abbesses. Потом — общение зрителей с Муратовым*, главным редактором Политковской, который к 20-летию ее гибели придумал выпустить почтовую марку с портретом Анны — в стилистике нобелевских лауреатов. Пояснил, не рисуясь: «Она и есть главный нобелевский лауреат «Новой газеты»*. Проштампованная печатью нашей редакции марка ушла в архивы театра на Монмартре.

«О Париже говорено столько, что стыдно присоединяться. Но ничего не поделаешь: очень хочется. У этого города такая сильнейшая магия, что язык твой, проклятый инструмент выдачи тайных порывов, сам собой развязывается, усыпляя упорствующий разум. И тянет прокричать — о том, как и ты был там счастлив», — писала Анна.

Спектакль по документальной пьесе итальянского драматурга Стефано Массини был не о счастье. Это — жесткий речитатив по мотивам шестидесяти командировок Политковской в Чечню. Рваный «монтаж», предельно аскетичная сценография, драматургия спектакля, втягивающая в повседневность работы Политковской «в поле» — расследования неизбирательных бомбардировок мирных людей, повсеместного насилия «освободителей» — как над гражданскими, так и над сослуживцами; «кадры» из больницы, куда доставляют жертв этого ада; взятие Анны в плен «федералами» в Веденском районе…

Но и снайперская сатира по поводу пропаганды.

Над спектаклем аккуратно, точно и талантливо поработала режиссер Тадрина Хокинг.

Каролин Рошфор — большая актриса в роли Анны Политковской. Пронзительное (внимание-внимание: в этом случае нужно пользоваться этим словом в его первоначальном, незатасканном значении) полуторачасовое «житие» Каролин на сцене позволяет поймать отблески характера и таланта Анны — при нарочитом отсутствии внешнего сходства.

Пьер пожил в России чуть больше года много-много лет назад, но так прочувствовал ее всю (и Кавказ — в особенности), что, увидев его впервые на сцене в роли «героя десантуры» или «центрового из Центороя», никто не верит, что он — «обычный француз». Впрочем, и он не сверхчеловек: все-таки до сих пор «подпитывается» русской литературой и сводками с мест все более тяжелых событий.

***

Здесь (чтобы покончить с рецензией на спектакль в соответствующей его стилю рваной манере) процитирую фразу из анонса лионского культурного пространства Le Toboggan к этой постановке (а гастроли идут по всей Франции уже года два): «Ни упрощенной героизации, ни надрывного пафоса: живое, политическое, принципиально важное высказывание».

***

Принципиально важные высказывания после спектакля с этой же сцены сделали несколько человек***.

В центр был приглашен Дмитрий Муратов — по задумке главного вдохновителя вечера, журналиста Бенжамена Кенеля и его друзей-создателей Международного фестиваля журналистики газеты Le Monde.

А начать попросили Каролин Рошфор — главного автора спектакля. Она рассказала, что спектакль «начал проявляться» прямо 24 февраля 2022 года: «Те первые мгновения меня ошеломили — как гражданку даже, а совсем не как актрису или артистку. Я безотрывно, прилипнув к экрану, смотрела новостные каналы. А часов через шесть вспомнила, что у меня в библиотеке есть пьеса, которую я купила пятнадцать лет назад, когда еще была студенткой театрального.

И вот я перечитала ее — но так, как перечитывают книгу, которая может тебя исцелить.

Заново читая этот оммаж Анне Политковской, который Стефано Массини, автор пьесы, создал сразу после ее смерти, собрав ее тексты, интервью, записи из блокнотов… (пауза). Не знаю… я почувствовала что-то вроде утешения. И подумала: «Так не может продолжаться, нужно обязательно сегодня поработать над этим текстом, потому что он невероятно сильно перекликается с нынешними событиями, хотя всё это происходило двадцать лет назад».

***

…Каролин под овации уходит за сцену, но уже минут через десять начинаются ее экстренные поиски за кулисами — потому что Муратов, у которого спросили, как Политковская реагировала на его призывы «больше не ездить в Чечню», нашел ответ экспромтом.

«Мне задали вопрос: «Как реагировала Анна Политковская на мое предложение прекратить работать в Чечне, не ездить в командировки и заняться другими темами?» Я хотел с вашей помощью показать, как она это делала», — пояснил он не ожидавшей нового выхода, успевшей переодеться «в повседневное» и несколько ошарашенной актрисе.

— Помните, как (во время спектакля) вы пнули ногой вот это ведро?

Актриса заинтригованно кивает.

— Сделайте это еще раз.

Актриса пинает, хотя без предварительного настроя у нее не получается вложить столько же экспрессии, сколько было необходимо — и для спектакля, и для документальной передачи страстного отношения Анны Политковской к работе.

— Спасибо! — говорит Муратов.

***

Илья Политковский на тот же вопрос отвечает: «В редакции слова мамы были грубее, а в семье — приходилось разъяснять. Фраза, которую она повторяла всем родственникам в таких случаях: «Кто, если не я? Я должна это делать и буду делать, вопреки всему».

«Если я не прав ты (Илья) меня поправишь, — сказал Муратов, начиная ответ на вопрос журналиста Кенеля, что бы делала Анна Политковская после 24 февраля. — Анна защищала бы право людей на жизнь. Она защищала бы политических заключенных, пленных и писала о военных преступлениях. Наверное, Анна также воспитывала бы внучку. Наверное, ее внучку не звали бы Анна-Виктория, а звали просто Виктория. И, наверное, сейчас выступала бы с трибуны Европейского парламента не ее внучка, а сама Аня. А я бы снова не пускал ее…»

***

«Когда в Чечне установился такой режим, как сейчас в России в целом, люди стали бояться просить у Ани помощи. Но тысяче людей она на самом деле помогла, — продолжил главред Политковской. — У нас был спор, очень жесткий.

«Последний репортаж, с которым она должна была приехать в редакцию, был о пытках, — напомнил Муратов. — О том, как уничтожают политических заключенных и оппонентов. Я уверен, что сейчас она занималась бы этой же темой. И рассказывала истории людей, которые выступили против войны и подвергаются страшным испытаниям в лагерях и тюрьмах…». Рассказав об Алексее Горинове («первом политическом заключенном после начала СВО»), посаженной за пацифистское стихотворение Евгении Беркович и ее соавторе Светлане Петрийчук («я обращаюсь к театру: это ваши коллеги, выдающиеся театральные люди»). Показав их фото до и во время заключения (осознание различий бьет по неподготовленному зрителю), Муратов рассказывает «историю, которую — если бы Анна была жива — газета точно бы поручила только ей».

Речь об истории переводчицы Светланы Савельевой, чья «вина» лишь в том, что она познакомилась с украинским военным во время ***, собрала чемоданы и поехала к нему.

Муратов: «Мне все говорят: «Ну, наверное, дура?!» А кто-нибудь в зале видел умную любовь? (зал понимающе вздыхает). Он ее позвал. Он — военный… Ее арестовали и дали ей 15 лет. 15 лет! Что с ней делали во время допросов, я рассказывать не буду. А украинский сержант по фамилии Чечотка пишет письма в правозащитные организации: это моя женщина, я хочу, чтобы она была моей женой. И дальше вдумайтесь в эту фразу: впервые в мире человека посадили в тюрьму за любовь к украинцу».

Пауза. Тишина в зале.

«Я не буду сейчас больше рассказывать другие истории. А только покажу еще две фотографии, — продолжает Муратов. — Доску на доме, в котором убили Аню, — в Москве на улице Лесная, дом 8, — разбили неонацисты, фашисты, о которых нас предупреждала Анна. Но 33 раза молодые люди — студенты и аспиранты, рабочие — восстанавливали эту табличку.

В ответ на вопрос Кенеля «зачем» разбили первую мемориальную доску, а потом остервенело уничтожали одну за другой временные, Муратов ответил: «В ютубе миллионы людей смотрят сейчас ролики с Политковской. Когда она говорит об опасности фашизма. Потому что для нас важна жизнь людей, а для фашизма — смерть! Те, кто хочет культа одного вождя, культа смерти, культа прошлого, они не могут смотреть на эту доску. Но эта доска вернется. Скажу вам: она уже восстановлена».

***

Перенесемся на «парижскую сцену» Анны Политковской, на 26 лет назад.

Цитата из очерка «Парижское счастье»:

Так получилось парижское счастье. Принадлежащее на правах частной собственности одной русской журналистке, которая еще и осмеливается свидетельствовать. О нем. Счастье вдвойне острое, потому что до этого пришлось осмеливаться совсем в другом. А книжка, о которой речь, 4 июня**** поступает в парижские магазины. Издатели ее так и назвали: «ПУТЕШЕСТВИЕ В АД. Чеченский дневник. Русская журналистка осмеливается свидетельствовать».

***

Летом 2001 года — то есть ровно через год после глотка воздуха, сделанного в Париже, — Анну взяли в плен «десантура» и спецслужбисты в Веденском районе Чечни и в какой-то момент, не дождавшись «сотрудничества», повели под грохот «Градов» «на расстрел»…

Муратов: «Они сказали: «Мы тебя расстреляем во время боя, и никто не услышит, потому что снаряды летят». Она осталась жива, был поднят огромный шум. Когда вернулась в редакцию, мы у нее спрашиваем на планерке: «Аня, прости, но каким было самое сильное переживание, когда тебя вели расстреливать?» Политковская была очень красивой женщиной, очень, и она сказала нам: «Больше всего я жалела, что они отобрали у меня сумку с французской косметикой…».

Чуть переждав теплую реакцию парижского зала, Муратов продолжает: «И на Новый год она получила от нас чемоданчик с косметикой и улыбалась так, как сейчас улыбается Каролин! (Кивает в зал на актрису К. Рошфор). Вы посмотрите! (Чуть раньше он показал знаменитый кадр нашего фотографа Ксении Бондаревой, «поймавшей», как у проходной на Потаповском Анна Политковская с улыбкой садится в свою недавно купленную «Ладу». — Ю.С.) Анна умела быть счастливой, веселой, смешливой и всегда была очень красивой!»

***

Но передвигаться по свету продолжают ее убийцы. Мертвецы в историческом смысле.

Но заказчик преступления официально до сих пор не найден».

А молодые люди на улицах Москвы снова восстановили табличку памяти Политковской».

* В списке «иноагентов» Минюста РФ.

**На русском самый точный перевод названия звучит громоздко — «Не поддающаяся перевоспитанию женщина», но лапидарное «Неисправимая…» в этом случае никак не подходит.Театр Les Abbesses — еще одна сцена знаменитого парижского Théâtre de la Ville.

*** На сцене рядом с Муратовым появлялись: документалистка Манон Луазо, коллега и подруга Анны по Чечне; Галина Аккерман — первая переводчица Анны во Франции; Жан-Франсуа Буторс — журналист и издатель ее книг, выпустивший к 20-летию гибели роман-фантазию об Анне…

**** 4 июня 2000 года. Полный текст очерка читайте по ссылке.