Президент приехал в Красноярск, цены на АЗС, сыграв роль крашеной травы к приезду генералитета, демонстративно упали, дети, участвовавшие в ритуале поклонения высшей власти, скандировали «Путин! Путин! Путин!» — почти как спикер Володин на закрытии сессии Госдумы. Такие теперь ритуалы самогипноза и манифестации сплочения трудящихся всех возрастов вокруг первого лица. Ритуалы уже скорее не авторитарной системы — вполне себе тоталитарной. При авторитаризме необходимости массового скандирования имени правителя нет.

Купание красного коня всенародной поддержки происходит в тяжелые для руководителя моменты: так, после провала мятежа Пригожина, который показал всю легковесность и переменчивость народных предпочтений, Путин, несмотря на ковидные ограничения, вышел к людям в Дербенте, а затем в Санкт-Петербурге. Ему это было нужно, ему необходимы были хотя бы какие-то тактильные, а не социологические доказательства популярности, позволяющей сохранять «любовь», а значит — власть.

Не то же ли самое происходит и сейчас, когда мультикризис (психологический, демографический, финансовый, экономический, наконец, антропологический), спровоцированный всем известными событиями, подводит СВО то ли к стадии решительной эскалации, то ли периоду разочарования масс в своем руководстве. И снова нужна эта подпитка народной любви, пусть и от детей, которым еще долго предстоит жить при Путине, служить солдатами, работниками ВПК, операторами БПЛА и верными чиновниками, умеющими отрубать гражданам интернет, надзирать и подглядывать.

Можно было бы счесть эту поездку предвыборной, связанной с унылым, как и сама «партия», рейтингом «Единой России». Но, скорее всего, Путина это волнует мало, как и сам ритуал электоральных водных процедур.

Красноярская ярмарка политического тщеславия проходила на фоне трагических событий как по ту сторону линии соприкосновения, иначе именуемой kill-zone, так и по эту. По-хорошему хотя бы по жертвам геленджикской трагедии должен был быть объявлен национальный траур. Но власть и само общество стали настолько нечувствительными, а состояние скорбного бесчувствия до таких степеней типичным, что событие — одно из многих, не говоря уже о фронтовых, — было сочтено рутинным.

Драма рутинизируется, нормализуется — если она постоянная, ежедневная. Это то, что Эрих Фромм в «Бегстве от свободы» называл «рационализацией разрушительности». Психиатры Джордж Энгель и Артур Шмале называли такое дистанцированное (от чужого и даже своего горя) состояние как «консервацию/избегание» (оно же описывается как «замереть/отрицать» — отрицать реальность, оцепенеть, чтобы выжить).

Власть, как и обычные люди, тоже избегает столкновения с реальностью и признания ее, пытаясь утопить собственную тревожность в ритуалах торжествующего единства и «нормальной» жизни («Лето в Москве», конечно, «апофигей» такого подхода).

Красноярск обозначил старт нового этапа «ралли вокруг флага» — не от хорошей жизни: надо взбодрить население, использовав для этого и детей. А население находится, судя по уверенно ползущей вверх кривой массовой тревожности, фиксируемой ФОМом, в мрачноватом настроении. От выборов не ждут вообще ничего, а от их окончания — военного положения.

Как бы эти «ралли» не оказались эмоциональной мобилизацией перед мобилизацией военной, которая, впрочем, может снести до основания остатки общественного договора государства и общества, предполагавшего вовлечение в военное состояние добровольно или на основе контракта. К тому же такого рода упражнения могут заодно обрушить и рынок труда, и перевести бензиновый кризис в энергетический — зиму и холода Кремль отменить пока не может.

Даже у сознательно отказывающихся думать россиян может закрасться крамольная мысль — а может быть, речь-то идет о безопасности (без кавычек) пары десятков человек в этой стране? Фетиш «безопасности» привел к полному отъему прав и свобод у населения, тому самому мультикризису. И «безопасность» в такой интерпретации не предполагает мира и развития. Когда на первых относительно свободных польских выборах 1989 года пока еще правящая партия выступила с оказавшимся провальным лозунгом «С нами безопаснее», один наблюдатель заметил, что подобного рода реклама подошла бы производителю презервативов, а не участнику электоральной кампании.

Пока же сегодняшнюю кремлевскую политическую конструкцию спасают не столько ритуалы единства, в которые уже вовлекают совсем юное поколение по модели «Ленин и дети» и «Сталин и Мамлакат», сколько выученная беспомощность, предустановленная индифферентность, фантастического уровня адаптивность, а теперь и еще и фатализм населения, живущего не в ожидании Годо, но дрона.

Власти рассчитывают на возбуждение — еще большее, чем раньше, — «инстинкта оборонительной агрессии» (Э. Фромм). Но никто достоверно не знает, что может качнуть этот хрупкий баланс безразличия и агрессивно-осадного мышления: «ралли вокруг флага» воспринимается как прикольный летний фестиваль, а вот предполагаемая населением осенне-зимняя мобилизация на праздник не похожа, и потому может обрушить веру в необходимость жертв ради «безопасности». Одно дело обороняться от чужого дрона, другое — от собственного правительства.

* Признан властями РФ «иноагентом».