А говорят, машины времени не существует. В России всё существует! Ибо наши силы безграничны. Но только в движении назад.

Вперед мы не умеем и как-то не особо и хотим. А назад — пожалуйста, сколько угодно. Когда я прочитал пламенную речь замминистра культуры Жанны Алексеевой о возрождении спецхрени (зачеркнуто) спецхрана, я подумал, что проспал 30 лет с лишним, и годы без цензуры мне просто снились. А открыл глаза, новости почитал и успокоился — всё на месте, родное, привычно затхлое, плесенью поросшее. Цитируемый мной в первом абзаце документ вполне можно представить в обороте и сейчас.

Наверное, приснился мне и приказ доживающего тогда последние свои дни Главлита от 1990 года «О ликвидации спецхрана», передававший все книги в общий фонд без контроля и без учета. Впрочем, логика развития невероятно увлекательного дела искоренения «враждебной» литературы и удушения книжной отрасли всегда неумолимо ведет к спецхранам.

Гендиректор Ленинки Вадим Дуда, в которой спецхран теперь воссоздают, жалуется, что работа очень сложная и трудоемкая. Процесс формирования столь необходимой каждому уважающему себя государству структуры находится пока в зачаточном состоянии. Зато в нашем распоряжении есть богатая история советских спецхранов, и она наглядно показывает, в какого монстра может развиться заново рожденное дитя цензуры.

Доступ к нежелательным книгам ограничивали «со старины глубокой», были закрытые фонды и в царской России, но нас интересует явление именно советских спецхранов, которым нынешний и наследует. Они уникальны — прежде всего, своей масштабностью. Их объем трудно себе представить. Советские цензурные списки (а их было немало) включали до 10 тысяч названий.

Историк цензуры Арлен Блюм писал, что в каталогах спецхранов, списках Главлита, циркулярах и приказах число только русских изданий, прошедших официальную советскую цензуру и впоследствии запрещенных, превышает 100 тысяч названий. Что же до общего количества уничтоженных экземпляров, их насчитывалось более миллиарда (!) (и это без учета миллионов книг, просто-напросто уничтоженных в результате массовых «чисток» библиотек разных уровней). Последние данные — за 1987 год: в Отделе спецфондов Российской национальной библиотеки содержалось к тому времени до 800 тысяч единиц хранения: около 27 тыс. отечественных книг, 250 тыс. иностранных изданий, 572 тыс. номеров иностранных журналов, около 8,5 тыс. годовых комплектов иностранных газет.

Конечно, объемы и списки спецхранов постоянно менялись. Что-то становилось доступным, что-то, наоборот, засекречивалось. Но второго неизменно было на порядок больше, чем первого.

Советские спецхраны — воплощение секретности. Засекречивали всё и вся. В 1928 году цензор газеты «Псковский набат» схлопотал, бедолага, выговор: он пропустил в печать… областной план экспорта груздей.

В первые годы революции спецхранов как организаций еще не существовало, но архивисты и библиотекари сами наглухо закрывали фонды именно из-за параноидального режима секретности, вызванного Гражданской войной. Собственно, официальное появление первого спецхрана в 1920 году и было итогом этого режима секретности, институциональным оформлением уже давно существующей на местах политики.

Первые подзаконные акты по спецхрану власть Советов издала в 1920 году. Это «Общие положения к правилам пользования архивными материалами для государственных, научных и частных потребностей». Уже в этом документе устанавливались ограничения: «не выдаются дела, признанные ГУАД (Главное управление архивным делом) не подлежащими оглашению». Причем там имелась важная приписка: «без уточнения», то есть объяснять, почему то или иное издание попало под запрет, никто не собирался. Да и сейчас особо не рвутся.

А первый спецхран был сформирован в Книжной палате. Изначальной задачей образованной в 1917 году Книжной палаты была регистрация печатной продукции и сохранение обязательного экземпляра всех изданий. Ситуация изменилась, опять-таки, в 1920 году, когда палату по постановлению СНК обязали получать по три экземпляра секретной литературы (издания РККА, Реввоенсовета Республики, ВЧК). Это забавно: спецхран изначально предназначался не для ограждения от «вражьих» материалов, а для хранения «своих» секретов. Впрочем, уже в 1921 году спецхран Книжной палаты стал получать эмигрантские газеты и журналы, а в 1922 году — и конфискованные книги, изданные без разрешения цензуры.

Спецхраны в библиотеках были созданы на основе постановления СНК РСФСР от 12 декабря 1921 года. К 1923 году сформировались три более-менее одинаковых спецхрана — в Книжной палате (в 1924 году все его функции перешли к спецхрану Публичной библиотеки им. Ленина), московской библиотеке Румянцевского музея и в петроградской Публичке.

Таким образом, спецхраны всегда имели несколько задач. Наряду с прямой цензурой власть также обеспечивала секретность. Кстати, и большинство документации по спецхранам имело гриф «секретно».

А в 1923 году спецхраны перешли в ведение нового органа, название знакомо всем, кто застал СССР: Главное управление по делам литературы и издательств, сиречь Главлит. Процесс централизации управления архивным и библиотечным делом на этом был более-менее завершен, система выстроена.

Инструкция для Главлита (разумеется, секретная) была разработана агитпропом ЦК. Первые пункты в ней гласили: «а) Главлит в области художественной литературы, по вопросам искусства, театра и музыки ликвидирует литературу, направленную против советского строительства; б) литературу по вопросам философии и социологии ярко идеалистического направления не разрешать; в) литературу по естествознанию явно не материалистического направления не разрешать; г) из детской и юношеской литературы разрешать к изданию лишь литературу, способствующую коммунистическому воспитанию; д) из религиозной литературы разрешать к печати лишь литературу богослужебного характера».

Библиотеки должны были руководствоваться нормативными актами Главлита и его бюллетенями — разумеется, совсекретными. Арлен Блюм приводит образцы такого документа: «Бунин И.А. Крик. Сб. рассказов. Берлин, изд-во «Слово», 1921. Претенциозный сборник натуралистических рассказов, пытающийся в природной жестокости русского народа найти обоснование революционной катастрофе».

В 1925 году отдел печати ЦК определил «список враждебных эмигрантских издательств, книги коих, независимо от их содержания, не пропускаются в пределы СССР», пишет историк Михаил Зеленов.

Фонды спецхранов неуклонно расширялись: политические издания дополнились популярной, художественной и исторической литературой. В спецхранах оказались, например, зарубежные издания «Пиковой дамы» А.С. Пушкина и даже «Развитие социализма» Ф. Энгельса.

В годы отказа от нэпа, индустриализации и коллективизации спецхраны сыграли еще одну, совсем уж подлую роль. Дело в том, что началась борьба Сталина с оппозицией, и здесь требовались не только репрессивные методы. Их ведь нужно было обосновать, найти предлог для преследований. И тут-то как раз спецхраны показали себя во всей красе, ибо именно в них хранились документы о прошлом партийцев. Ох, это было очень кстати! Еще в 1926 году Сталин использовал архивные документы Зиновьева и Каменева от 1917 года для их политического опорочивания. Так спецхраны стали еще и инструментом политической борьбы и проводниками советской идеологии.

Конечно же, спецхраны и Главлит всегда существовали в теснейшей связке с ВЧК-ОГПУ-НКВД-КГБ. Где секретность, там и органы.

Еще 28 января 1918 года декретом СНК был образован «Ревтрибунал печати», в чье ведение поступали «преступления и проступки против народа, совершаемые путем использования печати». В качестве мер наказания были предусмотрены «лишение свободы, удаление из столицы, отдельных местностей и пределов Российской Республики». Этот новый судебный орган действовал рука об руку с ЧК.

Архивисты, библиотекари и чекисты вместе работали над выявлением «врагов народа» (и сами оказывались в их рядах). Содержание фондов секретных отделов, доступ к материалам спецхрана — всё это подлежало согласованию с органами. В 1937 году руководство Центрального архивного управления адресовало вопрос о том, как надлежит распорядиться архивами врагов народа Рыкова, Бухарина, Радека, Енукидзе и др., не гражданским руководителям и даже не партии, а наркому внутренних дел Николаю Ежову.

В годы Большого террора материалы спецхранов играли большую роль в получении доказательной базы против репрессируемых. В какой-то момент в архивах только и занимались тем, что выдавали справки и материалы по запросам НКВД; о научной работе речи практически не шло.

В библиотеках с 1920-х множились закрытые фонды. Был даже такой фонд с говорящим названием «массам не давать». Туда попадали выписанные из-за границы исследования и мемуары эмигрантов; вся литература о политическом положении в СССР и партийной борьбе, книги о социал-демократическом и коммунистическом движении в Европе… Книги по истории были под особо пристальным вниманием. Так, изымались из обращения книги академика Е.В. Тарле.

В последующие годы списки изымаемых и подлежащих хранению в спецхранах книг только увеличивались — буквально с каждым процессом. После убийства С.М. Кирова в декабре 1934 года политбюро ЦК ВКП(б) решило изъять из библиотек все книги и статьи Зиновьева, Каменева и Троцкого, затем — книги всех авторов — фигурантов многочисленных «троцкистско-зиновьевских» дел, затем — все книги, в которых упоминаются такие авторы и, разумеется, сама эта троица.

Например, угодила в спецхран некогда знаменитая книга Джона Рида «10 дней, которые потрясли мир». Джон Рид — американский журналист, горячо симпатизировавший большевикам, и очевидец событий 1917 года. Он умер в России в 1920 году от тифа, похоронен у Кремлевской стены. Предисловие к книге писал лично Ленин, но Сталин в какой-то момент счел, что Рид слишком увлекся изображением личности Троцкого и его роли в революции. И книга полетела в спецхран аж до 1957 года.

К концу 30-х годов от внутрипартийной оппозиции, даже мифической, не осталось и следа, и роль спецхранов вновь изменилась. Они стали, по существу, партийным органом: с января 1938 года изъятие каждой книги и журнала проводилось только с разрешения аппарата ЦК ВКП(б). В эти годы появились спецхраны в музеях… А архивы передали НКВД. Да и Главлит находился в подчинении МВД, правда, недолго, всего несколько месяцев в 1953 году.

Можем резюмировать:

Сейчас мы с вами наблюдаем нечто похожее, хотя некоторые различия, конечно, есть.

Попытки ограничения доступа к книгам в современной России начали внедряться в практику с 2010-х годов, но долгое время цензура имела точечный характер и опиралась на реестр экстремистских материалов. Первые списки на ограничение доступа к книгам «иноагентов» появились в конце 2022 года. А первый законопроект, ограничивающий доступ к книгам, появился только в 2024 году. Тогда группа депутатов во главе Еленой Ямпольской (ныне советник президента, тогда занимала пост главы комитета Думы по культуре) всячески проталкивала инициативу об ограничении доступа к украинской пропагандистской литературе в библиотеках так называемых «новых территорий» и об особенностях хранения книг, написанных «иностранными агентами и экстремистами». Закон прошел первое чтение и вдруг забуксовал. Он так до сих пор и не принят.