— 22 июня 41-го вам было 11 лет. Что можете об этом дне вспомнить?

— Мы жили в городке Косово, в Брестской области. Семья скиталась по гарнизонам вслед за отцом, командиром артиллерийского полка. 22 июня, в пятом часу утра, к нам прибежал дежурный командир: «Товарищ полковник, неизвестные самолеты бомбили окружные склады». Отец: «В штаб армии доложили?» — «Ни с кем связи нет».

Отец приказал отправить немедленно мотоциклиста в Кобрин, полку — объявить тревогу. Для эвакуации семей начсостава подали машины. С собой разрешили брать по одному чемодану, документы. Помню, я почему-то схватил пакет с сахарным песком. Отца я больше не видел.

Много позже я узнал, что в 11 часов немецкие самолеты бомбили расположение полка.

А мы с горем пополам добрались до Ржева. Оттуда нас — меня, мать, сестренку четырехлетнюю — эвакуировали в Чувашию, в Алатырь. Меня, как сына погибшего командира, в 1943 году приняли в Воронежское суворовское училище, в 1948-м я закончил его с золотой медалью. Мечтал командовать, как отец, самой большой пушкой. И мечта осуществилась.

— Когда вы начали заниматься историей войны?

— Сначала я занялся поиском следов отца, который долгие годы считался пропавшим без вести. Я не мог с этим смириться. К этому времени что-то прочитал о битве за Москву. Пошел в приемную КГБ. Выслушал меня полковник, говорит: бросай, капитан, это дело, а то найдешь такое, что потом всю жизнь жалеть будешь.

Я там еще в 70-х годах все исходил. И всюду оставлял свои координаты.

И вот получаю письмо, в 1980 году. Ученик Коля Слесарев нашел останки 11 артиллеристов, разыскал родных, получил от них фото, а на обороте одной фотографии — «город Косов, 120-й гап РГК БМ, вуд-3». Вы, пишет, этим полком интересуетесь? Это была большая удача!

В числе других отыскали останки майора — начальника штаба полка, о котором нам рассказал радист Чухарев, он видел, как тот застрелился. Я привез череп в Москву, где сотрудники лаборатории МВД подтвердили, что на 99% он принадлежит майору Машковцеву. Благодаря статье в «Красной звезде» на меня вышел его сын. Он предложил издать книгу о событиях под Вязьмой. А до этого я лишь брошюрку смог тиснуть в академии в качестве учебного пособия. При этом цензор потребовал убрать данные о вооружении полка, о потерях в людях и технике. А затея с книгой сорвалась, мы не смогли добиться разрешения Главлита.

— Книга о Вязьме — первое ваше крупное произведение?

— Нет. Когда я работал военным консультантом на Поклонной горе, к нам поступила рукопись замдиректора музея «Прохоровское поле» Валерия Замулина. Оценив ее, я неосторожно заявил, что если ее издать, то это будет «бомба», но рукопись «сырая» и ее надо доработать. Автор сказал, что он это сделать не сможет. Подготовить рукопись к изданию предложили мне.

В конечном счете в 2005 году вышли сразу две книги о событиях под Прохоровкой. Через полгода вышла и моя книга о Вязьме.

— Отца не нашли?

— Ветераны рассказывали: командир полка умер от ранения осколком мины в живот. По другой, более достоверной версии, при зачистке поля боя смертельно раненного отца добил «выстрелом милосердия» немец, который срезал петлицы полковника и снял часы. Видимо, поэтому опознать отца среди найденных останков не удалось. Сколько отписок из ЦАМО я получал: нет у нас на хранении документов 120-го гап! Еще пример: архивы 4-й армии были уже рассекречены, а документы штаба артиллерии — нет. Ну как такое может быть? Я добился — рассекретили. И там нашел доклад отца о первых четырех днях войны, о потерях. Поэтому и скрывали.

— А кто такой Кавалерчик, соавтор ваш?

— Собранный мной материал требовал выхода. Написал я уже три или четыре книги и задумался: почему же мы так бездарно начали эту войну? Я решил проанализировать все известные мне документы, план составил, начал работать. И понял всю сложность задуманного, решил пригласить соавтора. С компьютером я уже был на «ты», в спорах на форумах участвовал. И приметил там Бориса, который в спорах часто выступал на моей стороне. Оказалось, это белорус, ст. лейтенант запаса Борис Константинович Кавалерчик уехал жить в США. Я предложил ему: ты знаешь английский, живешь в Нью-Джерси, там рядом архив. Давай, подключайся.

— Изменили во втором издании много?

— Первое издание книги состоялось в 2010 году. Сразу разошлись два тиража: всего 7 тысяч экземпляров. Издательству я тогда предложил восемь вариантов названия. Они выбрали «Июнь 1941. Запрограммированное поражение». В этом издании мы усилили доказательную базу за счет привлечения новых документов. В первом издании было 895, в этой книге стало на тысячу больше. Это, конечно, заслуга моего соавтора.

К сожалению, альтернативы поражению не было. А грубые ошибки нашего военно-политического руководства, допущенные в течение последних месяцев, дней, часов лишь усугубили трагедию — она и так была закономерной. Красная армия была не готова к войне.

И даже когда 21 июня убедили Сталина, что война начинается, он не разрешил военным подать сигнал на перевод войск в боевую готовность. Это заняло бы 10–15 минут. Все сочиняли, переписывали «директиву № 1».

— Сталин тянул?

— Сталина из истории не выкинешь.

За четыре года самой жестокой войны погибло генералов и им равных в два с половиной раза меньше, чем за два года разгула репрессий. В Военном совете при наркоме обороны было 85 членов в 1934 году. А к началу войны осталось 9. Что они могли посоветовать вождю?

Что мог тот же Жуков сделать за полгода до войны, когда его начальником Генштаба сделали? Да и какой из Жукова штабист? Симонову он в интервью прямо сказал: надо честно признать достоинства немецкой армии, немецкого генерального штаба. Они работали лучше нас, а мы учились воевать. И научились. И победили. Но какой ценой?

— Вопрос о цене.

— О потерях в войну врут, постоянно врут! В 1993 году подсчитали, что соотношение по безвозвратным потерям воевавших сторон составляет 1,3:1 в пользу агрессора. С тех пор наши потери не изменились ни на одного человека. Зато потери басурманов росли из года в год.

После увольнения в запас я пошел работать в московский горвоенкомат, чтобы заниматься потерями. По состоянию на март 2008 года я выписал число без вести пропавших: 7 с лишним миллионов. Сколько их осталось в картотеках безвозвратных потерь ЦАМО, тщательно скрывают. Скрывают, потому что нет им места в итоговом числе, подсчитанном авторским коллективом генерала Кривошеева.

Мне удалось встретиться с ним. Представился: «Товарищ генерал-полковник, я не согласен с вашими выводами о потерях в Курской битве. Например, Воронежский фронт три недели воевал во время Курской битвы, а Степной — три дня. А потери одинаковые. Как такое может быть?» Не ответили — крыть нечем.